Эра Бивня - Рэй Нэйлер
Однако дело было не только в этом. Владимир видел фотографии, которые Энтони никому больше не показывал, где тот был запечатлен вместе со своими трофеями. Ни на одном из снимков Энтони не улыбался. На его лице не было радости или удовлетворения. Он выглядел как человек, совершивший именно то, в чем его обвинял Владимир. Он выглядел как человек, совершивший убийство. Хуже того, он выглядел так, словно своими руками погубил то, что любил. На каждой такой фотографии Энтони выглядел изможденным. Опустошенным.
Энтони не коллекционировал охотничьи трофеи. Фотографировать себя позволял только на свой собственный, защищенный от взлома терминал. В их с Владимиром изысканной загородной усадьбе не было тайных комнат, как в замке Синей бороды, где хранились бы чучела убитых животных. Ничто не указывало на его страсть, не сохранилось ни единого свидетельства, кроме слайд-шоу шокирующих фотографий в телефоне, бесчисленных вариаций одного и того же портрета – портрета изнуренного, раздавленного человека и мертвого зверя у его ног. И охотник и жертва выглядели одинаково: словно лишились всего, что им было дорого.
Владимир ни разу не сопровождал Энтони в охотничьих экспедициях. Тот ни разу его не приглашал, а если бы и пригласил, получил бы отказ. И вдруг Энтони позвал его с собой поохотиться на мамонта, а Владимир неожиданно для самого себя согласился. Почему?
Наверное, ему хотелось понять. Увидеть сам миг – акт убийства. Стать чуть ближе к человеку, с которым дружил, но не очень хорошо его знал.
Энтони и доктор Асланов обсуждали технические детали: какое расстояние можно проехать на «Бурлаках» и сколько придется идти пешком. Тем временем Владимир наблюдал за всадником, который недавно появился из-за возвышенности на холмистой равнине и постепенно приближался к ним. Опять Владимир столкнулся с этим странным спецэффектом – невозможностью определить расстояние. Всадник неожиданно оказался рядом, и теперь его можно было рассмотреть во всех подробностях. Грязная камуфляжная куртка. Загорелое, застывшее в невозмутимой маске лицо. Блестящие глаза коня. В нескольких десятках метров от «Бурлаков» всадник спешился, оставил коня щипать траву, а сам подошел к столику и что-то сказал доктору Асланову по-русски. Ну или на другом языке, который Владимир принял за русский. Его вновь поразило, что когда-то его родные говорили на этом незнакомом и совершенно непонятном наречии. Носители одного с ним генетического кода умели извлекать смысл из этой тарабарщины, она задавала ритм и звучание их жизни.
– Это Константин, старший егерь. Говорят, одного нашли. Самца.
Энтони вскинул голову.
Выражение его лица так напугало Владимира, что он невольно попятился.
– Далеко? – спросил Энтони.
Константин пожал плечами и ответил по-английски:
– День-два пути. Зависит от того, как далеко он успеет уйти и по какой местности будет передвигаться. Но вообще это близко.
Владимир не мог оторвать глаз от лица Энтони в лучах утреннего солнца.
Он еще никогда не видел его таким счастливым.
8
Мюсена, конечно, не оставит его в живых. Святослав это понял к концу первого дня их совместного пути.
Навьюченного бивнями «мула» удалось поставить на ноги. Ущерб был минимальным: казалось, мамонты не хотели тревожить бивни и поэтому его пощадили. Остальные «мулы», разнесенные вдребезги, не подлежали ремонту, однако Мюсена разобрал их на запчасти и сложил все уцелевшее в один мешок, который тоже навьючил на чудом спасшегося «мула». Еще он собрал продукты – в основном энергетические батончики. Мешки с рисом лопнули, крупа рассыпалась по земле. Большая часть оборудования была уничтожена. Зато уцелела запасная палатка, пластипуховое одеяло, которым Святослав укрывался ночью, и спальный мешок Мюсены, извлеченный из растоптанной палатки, – он в нескольких местах продырявился и пропитался кровью, но это было поправимо. Рюкзак с одеждой Святослава, навьюченный на одного из «мулов», получил только дыру в боку. Также из палатки удалось достать топор и несколько мультитулов. Из винтовок уцелела одна-единственная: старый «Ругер M77» 375-го калибра, принадлежавший отцу Святослава.
На сборы и навьючивание мулов ушло почти все утро. Святослав старался лишний раз не смотреть на палатку. Растоптанный, пропитанный кровью мешок напоминал убитого и искалеченного до неузнаваемости зверя.
Теперь это была братская могила. Коллективный саван. Думали ее сжечь, но столько горючего в лагере не нашлось. Закопать палатку в землю тоже не вышло: обе складные саперные лопаты оказались погнуты и сломаны.
В конце концов они просто ушли: впереди Мюсена с винтовкой в руках, следом навьюченный бивнями и припасами «мул», замыкал шествие Святослав. Во все стороны раскинулась ровная, почти лишенная рельефа степь; изредка попадались курганы или лощины, по дну которых бежали ручейки. Вдалеке виднелись горы, синие утром и серо-коричневые днем, с белыми прожилками снега на склонах. К полудню стало жарко, и не верилось, что ночью на земле еще лежал иней и что зимой все здесь укроет слой снега толщиной в несколько метров.
– Чем они питаются? Зимой?
Святослав нагнал Мюсену, когда они переходили вброд мутную заболоченную речушку, в которой вязли ботинки.
– Тем же, чем и бизоны с оленями. Разгребают снег и находят под ним траву. Ты разве не знал?
– Мы зимой не охотимся.
Мы. Впервые за утро Святослав вспомнил об отце. Погибшем отце. Нет больше никаких «мы». Он ничего не чувствовал, ни горя, ни грусти. Когда умерла мать, было иначе.
Подкосились колени – хорошо, Мюсена успел поддержать. Хватка у него была стальная, безжалостная. Резкая боль вернула Святослава в настоящее, к солнечному жару на загривке, гулу комаров и топкому болоту под ногами.
– А, я забыл, – сказал Мюсена. – Вы, русские, зимой прячетесь в берлоги своих квартир, как медведи. Пьете, курите, байки травите. Сидите по городам и надеетесь на электричество и отопление. А если однажды их отключат…
– Ты вроде сам наполовину русский?
Мюсена обернулся и посмотрел ему в глаза.
Тогда-то Святослав и понял. Мюсена его убьет.
Он не знал, откуда в нем взялась эта уверенность, но сомнений быть не могло. Мюсена решил его убить и сделает это не моргнув глазом.
– Я говорю «вы» про кого хочу. Ненцу могу сказать: «Вы, ненцы, пасете своих оленей и делаете вид, что мир не изменился, стучите в шаманские барабаны и боитесь Мэдну и Хансосяду, как и тысячу лет назад. Вы ни хрена не знаете о настоящем мире». А русскому говорю: «Вы, русские, вечно все портите. Гадите в колодец, из которого пьете. Только и знаете, что всю зиму отсиживаться в своих бетонных коробках посреди самого огромного и богатого леса в мире, резаться
