Тайга заберет тебя - Александра Косталь
– Нет! Моська! – кричала та, но Лене было все равно.
Когда рана полностью затянулась и парень смог обернуться, дочь уже была отправлена за дверь.
Волки завыли, наблюдая, как хозяин вновь обращается чудовищем, чтобы угрожающе ступить в сторону жены.
– Ты не войдешь! – неожиданно смело воскликнула Лена, глядя в лицо существу, заставляющему бояться одним лишь своим существованием. – Не пройдешь через порог, жердяям не войти больше в наш дом!
Что-то отдаленно напоминающее смех булькнуло в груди существа. Владимир успел только моргнуть, как напротив соседки снова был человек с белыми волосами. Он встал рядом, цепкими пальцами хватая ее за подбородок и притягивая к себе, чтобы ничего, кроме его глаз, не осталось в пределах ее видимости.
– Ты права, – немного подумав, кивнул Лес, и лицо исказилось звериным оскалом. – В ваш дом я не войду. Но что насчет всех остальных? Сколько в поселке детей, которые могут скрасить мои тоскливые, одинокие дни покинутого даже собственной женой?
Медведь поднялся, готовый снова вступить в схватку, но замер, понимая: если бросится, может зацепить и Лену. И если его не жалко ни одной клеткой сердца, то она – совершенно другое дело. Владимир разглядел в глазах зверя почти материнскую любовь и опасения за жизнь. Он оглянулся на Барса с Тайгой, но те стояли на равном расстоянии от него, чтобы в любой момент броситься защищать.
– Тебе не нужны другие дети, – почти выплюнула Лена, даже не пытаясь вырваться. – Тебе нужна родная кровь, чтобы покинуть место в Бауш.
– Это было бы идеально, – признал Лес, но ядовито добавил: – Но если мне не удастся поменять себя, я могу остаться главой Бауш, а детей брать для развлечения. И чужие могут быть расходным материалом, разве что менять их придется чаще. Вот, например, дочь этого мужика прослужит чуть меньше полугода. Он так рьяно тебя защищает, хочешь обменять свою дочь на его? Только знай: через полгода я приду снова. Так что, судьба моя?
Она замотала головой, освобождаясь и отрицая одновременно:
– Тебе нужны маленькие дети.
Кивок.
– Они служат дольше – это правда.
Равнодушие, с которым Лес обсуждал это, пугало даже матерого мужика вроде Владимира. Что этот парень делает с детьми, и почему об этом никогда не говорят?
– Но никто из них не может освободить тебя.
В глазах парня промелькнула нехорошая искра, а в следующее мгновение его руки сомкнулись уже на шее девушки. Он улыбался, наблюдая, как мечется, пытаясь вырваться, Лена, и шептал что-то на неизвестном языке. Владимир бросился к ним, понимая, что семейные разборки приобретают недопустимый уровень, но медведь его опередил. Он разбежался, прыгая на Леса сверху, и лишь чудом не задевая когтями отскочившую соседку.
Или нет – рукав, где она старательно что-то держала, стал стремительно намокать и чернеть. Не пытаясь помочь, она вскочила и направилась к двери, в то время как еще несколько волков бросились за ней, рыча и пересекая участок до двери в считаные секунды. Но едва Лена распахнула дверь, как из-за нее показалась Настенька. Обходя руки матери, она побежала к дерущимся Лесу и медведю ровно в тот момент, когда последний снова был отброшен к стене. Все произошло так быстро, что Владимир даже не понял, откуда взялся крик ужаса, разрезавший улицу.
Он принадлежал Лене.
Когти зверя, длинные и острые, как настоящие лезвия, прошлись по человеческой коже как по облаку, не встретив сопротивления. Казалось, и костей под этой кожей не было – ровно до тех пор, пока эти самые кости не стало видно в самих ранах. Глаз, не выдержав, потек, а следом за криком матери раздался детский, полный боли. Владимир слышал, как плачут дети в очереди на сдачу крови, как вопят перед магазинами, пытаясь выбить тем самым у матери игрушку, видел, как наматывают сопли, получив ремнем. Но услышав крик Настеньки, он решил, что его сердце остановится навсегда.
Не мог видеть, что произошло дальше – маленькая фигура накренилась, готовая упасть, но Лена сразу же подхватила ее, прижимая к груди как младенца. Кровь быстро пропитала юбку с блузкой, и хотя Владимир не видел ран, заметив такую быструю потерю крови, понимал: с такими не живут.
Медведь сделал шаг к ним, виновато хлопая глазами, но получил лишь надрывный крик матери:
– УЙДИ!
Владимир его не узнал. Мягкий, когда-то ласковый голос хрипел, будто принадлежал человеку, истекающему кровью. На Лене больше не было даже царапины на руке, которую она недавно зажимала рукой, но ее рыдания слышал весь поселок, зная: так умирает человек. Так умирает вслед за ребенком мать, заточенная в живом теле.
От Настеньки не доносилось ни звука, и Владимир допустил шальную мысль, что уже все. Она выглядела хорошо сделанным манекеном, который Лена крепко прижимала к себе, что казалось: отпустит, и тот упадет, будто наполненная рисом куколка.
Никто не рисковал приближаться к ним: ни Ирина, незаметно для Владимира снова обратившаяся в человека и разве что замотанная в большой цветастый платок, ни он сам, ни даже Моська, тихо скулящая в знак поддержки хозяйкиной скорби. Волки и те снова замерли, ожидая команды, а Тайга с Барсом прижались боками к ногам хозяина, и он потрепал их по голове.
Только Лес появился рядом, присаживаясь на одно колено напротив. Его большой палец вытер мокрую щеку Лены, а по погрузившемуся в тишину двору разнеслось тихое:
– Я воскрешу нашу дочь.
– Как? – севшим, почти не слышным голосом отозвалась она, глядя на него с еще большей, в шаге от того, чтобы броситься грызть ему глотку самостоятельно, ненавистью. – Это все из-за тебя…
– Из-за вас. Это моя дочь. Ты не имела права прятать ее. И если ты разлюбила меня, то должна была уйти сама.
– Не разлюбила, – покачала головой Лена, шипя сквозь зубы. – Ты сделал жизнь невыносимой. Соглашаясь стать твоей женой, я не знала, какое ты чудовище!
Еще одна усмешка. Горькая, с долей обиды.
– Все ты знала. И ничьи жизни тебя не волновали до тех пор, пока с ними расправлялась твоя мать. А как только я сказал, что мой ребенок станет главой Бауш, ты сразу сбежала.
– Только чтобы не дать нашей дочери вырасти таким же чудовищем.
Между ними повисло молчание. Владимир отчетливо видел, что грудь Настеньки больше не вздымается, но Лена продолжала ее держать, будто надеясь воскресить собственным теплом.
Лес положил свои ладони на ее, заставляя снова
