Любить зверя - Таня Володина
Скорей бы прошло время!
Сжав зубы, я отсчитывала день за днём.
Элл исчезнет из Мухобора, и я забуду свою больную запретную любовь.
Наступил октябрь. Несмотря на ещё тёплые дни, по ночам температура падала, и посёлок накрывал туман.
Я ходила к бабушке каждое утро и сидела с ней до вечера, пока доктор Полянкин однажды не сказал, что не стоит тревожить больную долгими разговорами. Ей требуется полный покой.
— Ей становится хуже? — спросила я.
— Ей не становится лучше, — с сожалением ответил Иван Ильич. — Меня беспокоит её состояние. Я наблюдаю снижение частоты пульса, артериального давления и медленное угасание рефлексов. Мне это не нравится, Ульяна, очень не нравится. Чем дольше она спит, тем труднее будет просыпаться.
Дыхание перехватило от страха.
— А нельзя разбудить её с помощью лекарства?
— Боюсь, что таких препаратов не существует, — ответил доктор. — Она должна проснуться самостоятельно, а мы должны быть рядом, чтобы помочь ей.
Я машинально хрустнула пальцами. Кроме бабушки у меня никого в этом мире не было.
Дней десять назад я бы сказала «кроме бабушки и Марка», но сегодня я не была уверена, что Марк не бросит меня, узнав о шашнях с левым мужиком из леса. Мне казалось, что Марк скорее измену простит, чем буйное любовное помешательство без секса. Духовная измена хуже физической. Хотя я судила по собственным меркам — по меркам женщины, которая не испытывала полноценного удовольствия во время секса, — и могла ошибаться. Я бы простила Марка, если бы он изменил мне с другой женщиной, но не простила, если бы он влюбился по-настоящему. Мне хотелось быть единственной любовью. А как отреагирует Марк на моё увлечение другим, я даже представить боялась. Он был ревнивым собственником и никогда этого не скрывал.
Может быть, мне развестись с ним, пока я не наломала дров? Я чувствовала, что не управляю своими эмоциями. Меня кидало из одной крайности в другую. Я смотрела на себя в зеркало и видела умалишённую: в глазах горел огонь одержимости. Меня до трясучки это пугало.
До встречи с Эллом я такой не была.
Как я ни старалась, я не могла скрыть от Марка свои переживания. Он так трогательно обо мне заботился, что чувство вины накрывало ледяной лавиной. Я задыхалась под гнётом его доброты. Иногда мне хотелось его ударить.
Однажды ночью мне приснилось, что у бабушки остановилось сердце. Иван Ильич держал меня за руки и сочувственно говорил: «Мы ничего не смогли поделать, Ульяна, она ушла от нас, ей будет там лучше». «Где???» — закричала я во сне и проснулась.
Потная, растрёпанная, я села в кровати с гулко бьющимся сердцем. Взглянула на телефон — шесть часов утра. Мне удалось подремать всего полтора часа. В окне клубился сизый туман. И запах… Я ощущала этот запах даже не носом, а всей кожей, всем своим существом. Самый прекрасный запах в мире, и сегодня такой удивительно плотный, насыщенный, словно Элл стоял на пороге дома.
Осторожно поднялась с постели, чтобы не разбудить Марка, и на цыпочках пробралась на кухню. Выглянула в окно.
Сквозь туман разглядела высокую мужскую фигуру. Нет, он не подошёл к дому, он скрывался в зарослях на краю леса. Но я знала, что это он.
Я выскочила на улицу в одной рубашке, босиком.
Бросилась к человеку, который разрушил мою жизнь.
*** Под пятками хрустел лёд, полы ночной рубашки хлестали икры, распущенные волосы развевались за спиной. Я стремительно преодолела расстояние до ближайших деревьев и под жёлтыми кронами, утопавшими в тумане, как в парном молоке, кинулась на грудь Эллу. Прижалась изо всех сил, цепляясь пальцами за широкую спину, как терпящий бедствие цепляется за спасательный круг.
— Ты пришёл… Я так тебя ждала…
— Ульяна, Ульяна, девочка моя… — шептал он, стискивая меня горячими ладонями и погружая нос в мои волосы.
Мы не могли отлипнуть друг от друга, словно неведомая сила спаяла нас навеки в одно целое. Я впервые узнала, что такое обнимать любимого человека.
Перед разлукой.
— Ульяна, мне пора, — он отстранился, заглядывая мне в глаза.
— А нога уже срослась?
— Да.
Я глянула вниз — лонгета не было. Огромные босые ступни уверенно стояли на заиндевевшем ковре из палых листьев. Кроссовки, которые я ему купила, Элл не надел. Этот ненормальный собрался уходить в октябрьский лес без обуви!
Я оттянула ворот футболки и осмотрела едва заметную ранку на плече. Потом без колебаний и стеснения задрала футболку до подмышек и нашла входное отверстие от пули, попавшей чуть правее пупка. Рана хорошо затянулась. Новая кожа розовела на том месте, где несколько дней назад гноилось воспаление. Грязевые нашлёпки оказались супер-эффективным лекарством.
Кто бы мог подумать? На обычном человеке так быстро не заживает. Нужно иметь фантастическую регенерацию, чтобы за неделю оправиться от чудовищных ранений, перелома и потери крови. Да даже чтобы стоять на обледенелой земле босиком нужна особенная, нечеловеческая терморегуляция. А мы оба стояли и не мёрзли. Мы не чувствовали ни холода, ни ветра, ни стылой сырости тумана. Наши тела горели, изо рта вырывался пар и смешивался в общее облачко.
— Я в прошлый раз спрашивала, кто ты такой, — сказала я. — А сейчас спрошу иначе: кто мы такие?
Я выделила голосом «мы».
Его зелёные глаза, опушённые нереально длинными ресницами, смотрели на меня с любовью и состраданием.
— Мы люди, Ульяна.
— Мы какие-то странные люди, Элл.
— Не думай об этом. Живи обычной жизнью. Люби мужа, читай книги, рожай детей. Забудь обо мне. Я не должен был встречаться с тобой и разговаривать на запрещённые темы — это табу. Просто я потерял сознание, ну и… получилось как получилось. — Он скривился, словно злился на себя за слабость. — Знакомство со мной не должно повлиять на твою жизнь. У тебя всё хорошо, не ломай своё благополучие ради всяких непонятных вещей.
— Но я хочу их понять! Помоги мне.
— Это так не работает, — ответил Элл. — Я не могу тебе помочь. Каждый проходит свой путь в одиночестве.
— И что, даже совета не дашь?
— Я уже дал.
Люби-читай-рожай.
Наши лица разделяло не более пяти сантиметров. Качнись вперёд — и коснёшься. Я дышала его запахом, не в силах надышаться.
