Дорога охотника 3 - Ян Ли

Верные закивали. Вера в их глазах горела ярко, как огни на воде в безлунную ночь.

Энира повернулась к озеру. Где-то в его глубинах, в километрах под поверхностью, где давление могло раздавить человека в кашу, а тьма была абсолютной и вечной, — там спало нечто. Нечто древнее. Нечто голодное. Нечто, что ждало тысячелетиями и могло подождать ещё.

Но ждать оставалось недолго.

Сосуд созревал. Сосуд приближался. И когда он придёт — а он придёт, обязательно придёт — начнётся новая эра.

Эра Глубин.

Башня Знаний возвышалась над Академией, как палец, указующий в небо, — семнадцать этажей серого камня, увитого плющом и испещрённого сотнями узких окон. Говорили, что её построили ещё до империи, что камни помнят времена, когда людей на этих землях не было вовсе. Говорили много чего — Академия была местом, где слухи множились быстрее, чем кролики весной.

Магистр Теренций поднимался по винтовой лестнице медленно, экономя дыхание. Семьдесят два года — не возраст для мага его уровня, но и не юность. Колени ныли, спина протестовала, а ступени, казалось, становились всё круче с каждым годом. Или это он становился всё старше — вопрос философский.

Кабинет старшего архивариуса располагался на четырнадцатом этаже — не на самом верху, но достаточно высоко, чтобы отпугивать случайных посетителей. Теренций любил уединение. Любил тишину. Любил свои книги и свитки, свои артефакты и образцы, свои бесконечные исследования, которые никто, кроме него, не понимал и не ценил.

Сейчас, впрочем, в кабинете было не тихо. Веда — его бывшая ученица, бывший алхимик-артефактор, участница нескольких непростых экспедиций, а ныне полноправный магистр алхимии — металась между столами, заваленными бумагами, образцами и странными приборами, и говорила так быстро, что Теренций едва успевал следить за её мыслью.

— … и когда я сопоставила данные с текстами из Третьего хранилища, всё сошлось! — Веда развернула очередной свиток, ткнула пальцем в какой-то символ. — Вот, смотрите. Это — схема улучшения живого организма, найденная в руинах башни Старых. А это, — она схватила другой свиток, — описание «идеального воина» из легенд докатаклизменной эпохи. Видите сходство?

Теренций видел. И это его… тревожило.

— Все таки, — сказал он медленно, опускаясь в кресло у камина, — что этот охотник — творение Старых?

— Не творение. — Веда помотала головой, рыжие волосы разметались по плечам. — Скорее… продукт. Результат процесса, который они разработали тысячи лет назад. Я не знаю, как именно это работает, но…

— Но?

— Но я видела его, учитель. — Голос Веды стал тише, серьёзнее. — Там, в башне. И потом — в посёлке культистов. Он двигается не так, как обычные люди. Реагирует быстрее. Выживает в ситуациях, которые должны были его убить. И… — она помедлила, — … он развивается. Становится сильнее. Каждый раз, когда я его видела, он был немного другим. Немного… большим.

Теренций молчал, глядя в огонь. За окном темнело — короткий зимний день подходил к концу, и башня погружалась в сумерки.

— Донесения из экспедиции, — сказал он наконец. — Что в них?

Веда подошла к столу, взяла тонкую стопку бумаг.

— Группа Веллара достигла диких земель три недели назад. Нашли следы охотника — старые, но читаемые. Двинулись по ним на запад. Неделю назад — последнее донесение. С тех пор — тишина.

— Тишина.

— Да. — Веда помрачнела. — Веллар — опытный маг. Если бы они попали в беду, он бы послал сигнал. Если бы погибли — амулеты связи передали бы… предупреждение.

— Но амулеты молчат.

— Молчат. Как будто… как будто там, куда они ушли, связь просто не работает.

Теренций кивнул. Он знал о таких местах. Читал о них в древних текстах, которые большинство магов считали сказками. Места силы, где обычные законы магии переставали действовать. Где что-то древнее и чуждое искажало саму ткань реальности.

— Глубинный, — произнёс он.

Веда вздрогнула.

— Вы думаете…

— Я думаю, что охотник отмечен. — Теренций повернулся к ученице. — Метка культа — это не просто символ. Это связь. Канал. И если охотник использует эту связь… если он черпает из неё силу…

— Тогда он становится частью чего-то большего.

— Именно.

Тишина. Треск поленьев в камине. Далёкий звон колокола — Академия отмечала наступление вечера.

— Что нам делать? — спросила Веда.

— Продолжать исследования. — Теренций поднялся, подошёл к окну. Внизу, в сгущающихся сумерках, мерцали огни Академического города — тысячи свечей, факелов, магических светильников. — Собирать информацию. Анализировать. И быть готовыми.

— К чему?

Теренций не ответил сразу. Смотрел на город, на далёкие горы, на небо, которое медленно наливалось чернотой.

— К тому, что мир скоро изменится, — сказал он наконец. — Охотник — ключ. Или замок. Или дверь. Я пока не знаю. Но когда выясню… — он обернулся к Веде, и в его глазах блеснуло что-то похожее на предвкушение, — … когда выясню, мы будем первыми, кто это узнает. И первыми, кто этим воспользуется.

Веда кивнула. Она знала своего учителя. Знала, что для него нет понятий «добро» и «зло» — только «интересно» и «неинтересно», «полезно» и «бесполезно». Академия всегда стояла над схваткой, наблюдая, изучая, собирая знания. И если охотник был ключом к чему-то новому, чему-то древнему, чему-то невозможному — Академия хотела этот ключ заполучить.

Столица империи никогда не спала.

Даже глубокой ночью, когда приличные люди видели третий сон, улицы были полны: ночные торговцы, патрули стражи, карточные шулера, проститутки, воры и те, кто охотился на воров. Город-муравейник, город-организм, город, который жил своей жизнью, не обращая внимания на смену дня и ночи.

Дворец, впрочем, был другим. Здесь ночь означала тишину — тяжёлую, давящую, полную шорохов и тайн. Коридоры погружались во мрак, освещённый лишь редкими факелами. Стража застывала неподвижными статуями. И только в нескольких комнатах горел свет — там, где решались судьбы империи.

Советник Вальтер не любил ночные аудиенции. Не любил срочные донесения. Не любил всё, что нарушало привычный порядок вещей. Но его величество вызвал — и Вальтер, разумеется, пришёл.

Император сидел у камина, завернувшись в меховой плащ, хотя в комнате было тепло. Старость брала своё — в свои шестьдесят три Карл IV выглядел на все восемьдесят. Болезни, интриги, война с северными варварами, восстание в южных провинциях — всё это оставило след. Волосы побелели, кожа пожелтела, руки тряслись. Только глаза оставались прежними — острыми,