Ни имён, ни примет - Ирина Николаевна Пименова
Кот судорожно бегал по углам медицинской каюты с выпученными глазами и непонимающими воплями. Пришлось искать успокоительное для кошек. Лера, как могла, старалась усмирить его ласками и уговорами, но он не хотел ни сидеть на руках, ни лежать в кресле, в общем, ничего он не хотел. В конце концов, Филимон перестал есть, осунулся и начал злобно огрызаться на хозяев. Вскоре ему предстояло еще раз сменить жилье – ведь они должны были из медотсека переселиться в «город».
Глава 2
Николай Николаевич был известной личностью в своей области и поэтому ему выделили «жилье» получше других. Им предоставили просторную, светлую, с большими иллюминаторами, выходящими на Землю, многокомнатную… почти что квартиру.
Дети тут же прильнули к окошку и начали угадывать страну, которую сейчас видели под собой.
– Это Бразилия! Вишь, какая она больша-а-я! – хихикали они.
– А там Чили – совсем длинная, длинная-предлинная, длиннющая, и везде океа-ан! Можно купаться! Он теплый!
Их новые апартаменты состояли из спальни, гостиной, кабинета и детской. Неразложенные вещи придавали небрежности лаконичному интерьеру.
– Филимон, где ты будешь спать? – нарочито бодро спросил Николай Николаевич.
– Мяу, – неуверенно отозвался тот и начал обходить новое место, периодически припадая на левую лапу, будто бы он хромал. Но это, скорее, от стресса. Бедолаге досталось.
Николай Николаевич подумал, что легче всех адаптируются дети, или их реакция еще не проявилась… Надо освоиться, прогулять по всем радиусам станции, понять, как что устроено.
Они решили в день выходить на один радиус. Так и гуляли по вечерам, пытаясь привыкнуть, что это станция и что это вечер. Как в стародавние времена, в десять одиннадцать часов здесь намеренно закрывали внешние створки на иллюминаторах, как дома зашторивали окна перед сном.
Николай Николаевич сразу втянулся в работу. Лаборатория располагалась на научном радиусе, вместе со всеми исследовательскими лабораториями.
Станция имела три радиуса. На первом жили, отдыхали, развлекались и занимались спортом ее обитатели. Второй радиус выделили для лабораторий. И на третьем радиусе находились медотсек и серверные помещения. Радиусы были объединены одной централью, в ее головном отсеке располагался командный пункт. На первый взгляд казалось, что в нем слишком много места для одного командного пункта, но здесь еще располагалось жилье пилотов и их семей, комнаты для совещаний. Там же, на централи, организовали космопорт, ангары-парковки для космочелноков и флайеров.
Такая конструкция, конечно, уже устарела. Новые станции создавали с учетом возможной внешней угрозы, так, чтобы одним ударом «в сердце» нельзя было вывести из строя всю станцию. А подобных станций сохранилось всего три, и эта была самая старая, ее держали из-за внушительного научного потенциала.
Дети сразу попали в школу к Яре, предварительно пройдя у Кати тесты и определившись с психотипами.
Николай Николаевич целыми днями пропадал в лаборатории. Впрочем, как и всегда. Его жизнь – это наука. На станции он работал в большом лабораторном корпусе с хорошим испытательным оборудованием и весьма толковым персоналом, что приятно удивляло. Честно говоря, он ожидал возможностей поскромнее. Станция ведь. Но Александр Петрович не обманул. К тому же все важные наработки взяли с собой, так что, быстро познакомившись с новыми коллегами, он сразу приступил к укрощению своих строптивых белковых структур.
Лера на Земле не работала, но на станции предпочла ассистировать мужу в лаборатории. Не сидеть же «сиднем» у иллюминатора в ожидании неизвестно чего. Его работу она знала мало. Поначалу думала, что будет бесполезна, поскольку всю механическую, рутинную часть делали роботы. Но и ей нашлось занятие. Лера стала систематизировать записи мужа – человека недисциплинированного в смысле последовательного логичного ведения отчетов. Местами дописывала брошенные на полуслове записи. Оказалось, это требовало много времени и прозорливости. Она подружилась с робоассистентом, который после оценки «нужно – не нужно – подкорректировать» каталогизировал записи.
* * *
Так прошло два месяца. Привыкая к станции, Николай Николаевич часто думал о здешней жизни, о будущем. Последнее его удручало. Он просто не видел этого будущего и не мог найти способа ни себя изменить, ни станцию. Постоянно находясь в вынужденном положении, он думал, правильно ли всё сделал.
Вот и сейчас, сидя в кафетерии, бросая взгляд в оранжерею, разглядывая распустившуюся глицинию, невероятно сиреневую и благоухающую, с ниспадающими ветвями, он думал:
«Наверное, в жизни бывают единственно верные решения. Человек, как правило, чувствует это сразу, но для свершения необходимых шагов ему нужно мужество и время. Подчас не хватает ни того ни другого. Мы не готовы нарушить свою установившуюся жизнь и, даже зная, что делаем правильный шаг, всё равно боимся. А в моем случае, с этим перелетом на станцию, было ли оно, правильное решение? Однозначное? Если бы мы остались дома, мы рано или поздно подхватили бы этот вирус. Кто стал бы первым? Я или Лера, или дети? Нет, здесь спокойнее. Так мы сохраним здоровье и жизнь. Но сможем ли мы здесь остаться надолго? Когда всё это разрешится?»
Как человек науки, он любил долго разговаривать сам с собой, устраивать дебаты, всё взвешивать, искать истину. Вот и сейчас, продолжал рассуждать:
«Спокойных времен не бывает. Когда мы молоды и беспечны, живем легко, по жизни вприпрыжку. Становясь старше, наша поступь замедляется, мы начинаем осторожничать. Вот так и сейчас. Наверное, я быстрее бы и оптимистичнее смотрел бы на эти изменения лет эдак двадцать назад, когда карьера только начиналось, семьи еще не было. А сейчас, когда уже за сорок, всё дается тяжело. И это у меня еще есть цель, я не просто переехал, а работаю, здесь условия лучше, результат придет быстрее, надеюсь. А те, кто прилетел сюда, просто спасаясь, одни. Им каково?»
Он тяжело вздыхал и время от времени бил себя правой рукой по коленке, то и дело вскидывая ее в воздух, как будто жестикулируя в разговоре с невидимым собеседником. От этого робот-уборщик постоянно срывался к нему, посмотреть, можно ли убрать столик.
Он не видел метания ничего не понимающего робота-уборщика, его глаза тяжело смотрели глубоко в себя:
«Человек по-настоящему проявляет себя, когда судьба подбрасывает ему невзгоды. Роковые события могут нагрянуть разом или развиваться медленно, постепенно затягивая в черноту сомнений. Кто-то способен рационально принять неотвратимые лишения, кто-то с этим борется, другие подстраиваются. Но всем одинаково тяжело!»
Наконец, он допил кофе, встал и пошел прочь. Робот-уборщик
