BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

не были ли также чего-то вроде некой извращенной обратной силы? Как только определены условия, все остальное зависит лишь от него. Он мог бы выполнять инструкции до последней буквы – но с такой же легкостью он бы мог решить все их сжечь.

Чарли Тотал считал, будто у него на Джулиана что-то есть? А теперь у Джулиана Беримена было что-то на всех.

* * *

Красный огонек камеры А мигает и вновь оживает. Томас поворачивается к Джулиану.

– Вам слово, – произносит он.

Члены съемочной группы, стоящие сразу за ореолом студийных софитов, подаются вперед чуть ли не на цыпочках. У мониторов Ориана скрещивает на груди руки, ногти впиваются ей в кожу.

– Спасибо, Томас, – говорит Джулиан. – И привет всем вам дома. – Говорит он по памяти, вот только выучил он то, что собирался сказать, задолго до того, как Ориана отдала ему эту записку. – Сегодня я хочу поделиться с вами самыми значительными событиями, свидетелем которым я становился в своих путешествиях во времени…

Томас, почти все прежние недели склонный играть во что-то у себя в телефоне или массировать шишки на суставах, пока Джулиан выступает, теперь слушает очень внимательно.

– Мне будет этого не хватать, – резко произносит вдруг Джулиан, отходя от сценария. – Это же, в конце концов, мое последнее здесь появление.

В студии бормочут. В диапазоне частот незримо взрываются борды. Джулиан ощущает на себе жесткий взгляд Орианы. Смотрит на Томаса, как бы между прочим запрашивая подтверждения.

– Верно, Томас?

Ведущий подыгрывает.

– Ну да, конечно! Огромная потеря для всей семьи «ХроноВахты».

Джулиан медлит, глядя на Томаса, у кого расширяются глаза, словно бы говоря ему: ну давай уже, выкладывай.

В студии тишина. Джулиану слышно, как на арматуре освещения над головой жарится пыль. Он ощущает, как по спинам всех студийных работников, чей заработок и само будущее зависят от того, что он сейчас скажет, сбегают струйки пота.

– Сегодня, – произносит Джулиан, – я хочу поделиться с вами самыми значительными событиями, свидетелем которым я становился в своих путешествиях во времени, – событиями, которые начнутся через несколько дней после сегодня и необратимо изменят ход истории.

Зная, что ни единому человеку на Земле сейчас не под силу его остановить, Джулиан делает паузу ровно настолько, чтобы отыскать глазами Ориану – силуэт в тени мониторов. Он смотрит прямо туда, где должно быть ее лицо. Смотрит так долго, чтобы с совершенной уверенностью знать, что она сейчас смотрит на него в ответ. И только после этого произносит:

– Друзья – я видел, как мой грядущий дебютный сольный альбом становится трижды платиновым за первый же месяц после своего выхода, побивая тем самым все известные рекорды продаж в ЗРА и оказываясь в верхней десятке всех главных альбомных чартов по всему миру. Я чувствую смущение, благодарность и неизмеримое благословение. Сегодня у меня такое чувство, будто время и впрямь за меня.

25

Домой Джулиан летит один – лишь он да пилот вертолета, который весь полет безмолвствует, козырек его упорно глядит только вперед. Когда прилетают в Кювье-Хайтс на следующее утро, весь жилой комплекс безлюден. «Янссен» и «Готье», обычно принимающие ротирующий состав повстанцев, телохранителей и пресыщенных музыкантов, опустели – и в них не осталось ни предмета мебели, ни кусочка пищи. Аккумуляторы в гараже обесточены, все машины уехали.

– Эй? – кричит Джулиан в глубину «Янссена», и ему тут же вспоминается, до чего враждебно может звучать голос в пустом доме.

Он проходит по тупику до «Маркиза» и с облегчением обнаруживает, что дом по-прежнему запечатан и нетронут. Жалюзи опущены. Гудит кондиционер. Он подходит к холодильнику. Еще утро, но утро значительное. Памятное утро. Он щелкает пивным ушком.

– Что ты натворил?

Джулиан поперхивается первым же глотком лагера и поворачивается – из неосвещенной столовой на него смотрит Сита.

– Глупый ты говнюк. Что ты натворил?

Такого Джулиан ожидал. Знал, что ему придется как-то объясняться, и потому принимается барабанить ответ, заготовленный заранее:

– Я понимаю, что вы недовольны. Я не выполнил свою часть сделки. Но с моей точки зрения, у меня просто не было выбора. Только так могу я вообще сохранить какую-то власть в нашем договоре.

– Я ей говорила, – произносит Сита. – Ты мерзкий маленький хорек. Я все время пыталась донести до нее эту мысль.

– Вы не замечаете того, – говорит Джулиан, направляясь к столовой с разведенными руками: идет он с миром, – какую выгоду принесет это вам и вашему делу на длинном пробеге. Я поставил вас в трудное положение. Это я понимаю. Вам с Орианой нужно проделать много работы, если вы желаете поддерживать иллюзию того, что все мои предсказания сбываются. Но бунтам нужны деньги, так? Ну а я всего лишь скромный артист. Я вполне согласен на сорок процентов. Вам остается шестьдесят процентов доходов от самого выгодного альбома года. Ваша контора останется на плаву не один десяток лет.

– Десяток лет уже прошел. Не предполагалось, что это займет еще десятки лет.

Джулиану видно, что Сита плакала. Теперь она соразмеряет дыхание, выдохи делает через сжатые губы. И все равно Джулиан ощущает, что она не настолько восприимчива к его словам, как ей бы следовало, – с учетом той возможности, которую он ей обрисовал.

– Знаю, – произносит он, напуская на себя раскаяние, подходя к ней поближе. – И мне очень жаль. Но что-то занимает столько времени, сколько занимает.

Сита бьет Джулиана по левой скуле. Голова его дергается в сторону. Он чувствует, что у него рассечена кожа: это глубокий порез от одного бронзового кольца Ситы, – и не успевает понять, что уронил пиво, но банка оказывается на полу.

– ЖАЛЬ? – воет Сита. – Да ты понятия не имеешь, что значит жалеть. Тебе не ведомы утраты. Ты не знаешь стыда. Ты ничего не знаешь, кроме своих крохотных жалких амбиций.

– ЭЙ! – ревет Джулиан, все тело у него сотрясается. – Да я много чего потерял!

Сита тычет в него пальцем.

– Скажи мне правду: ты действительно видел, как твой «грядущий дебютный сольный альбом становится трижды платиновым за первый же месяц после своего выхода»?

– Я видел, как говорю, что это произойдет. – И Джулиан жмет плечами, как будто этого объяснения достаточно.

– Вот-вот, – шипит Сита. – Ты можешь перемещаться во времени, Джулиан. Можешь видеть все, что захочешь увидеть. Но небезразличен тебе при этом только ты сам.

– Я не мог так дальше продолжать. Мне нужно было что-то сделать.

– Люди жизни свои отдали за то, чтобы добраться туда, где мы сейчас, – рычит Сита, надвигаясь на него. – А ты… ты хочешь всю нашу революцию подогнать под свое