BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

Чарли Тотал назвал – как он это выразил? – «определяющей искрой, чтобы вспыхнула вся пороховая бочка». Джулиан осознает, что сегодня – его лебединая песнь. После полуночи он уже выполнит свою задачу. Он будет свободен. А с этим осознанием накатывает и чувство, как в последний день занятий в школе, когда стоишь на утесе новой главы, дерзкий, проказливый и совершенно неприкасаемый.

– Пятнадцать секунд, – произносит администратор студии.

– Вас же рядом не было, когда умер ваш отец, правда, Томас? – спрашивает Джулиан.

Челюсти у Кабреры сжимаются. Под толстым слоем тональной основы щеки его краснеют.

– Я же точно вам сказал, когда это случится, – произносит Джулиан. – Уверен, вы б могли успеть. Так чего ж вы?

– Десять секунд.

– Больше, блядь, ни слова о моем па, – взрывается Томас.

– Это все из-за вашей передачи? Он вас поэтому стыдился? Именно поэтому вы ему позволили умереть в одиночестве?

Томас лупит по столу раскрытой ладонью.

– Слушай сюда, говнарь ты блядский…

– И ПЯТЬ.

Администратор студии, не в силах разрядить эту конфронтацию хоть как-то осмысленно, выставляет пять пальцев, затем загибает один, одними губами выговаривая: ЧЕТЫРЕ.

– Вероятно, оно и хорошо, что его сейчас нет в живых и он вас тут не видит, – произносит Джулиан, расправляя плечи и поворачиваясь лицом к камере Б.

ТРИ.

– После сегодняшней программы тебе пиздец, – выплевывает Томас. – Слышишь меня, парнишка?

ДВЕ.

– И нормально, – говорит Джулиан. – Я и так бросаю.

ОДНА – И:

Оживая, красный огонек на камере А приятно моргает, и все лицо Томаса преобразуется от озлобленной ненависти в авторитетную озабоченность.

– Добрый день или добрый вечер, где бы вы ни были, – я Томас Кабрера, а это… «ХроноВахта».

Всплеск драматических фанфар. Камера Б озирает все пространство студии и подъезжает крупным планом к Томасу, который вскидывает левую бровь – это движение, как некогда подсказал ему кто-то из пиар-подхалимов, делало его лицо более загадочным.

– Сегодня со мной в студии Джулиан Б, который поделится своим просвещающим – а то и пугающим – взглядом в не такое уж отдаленное будущее. Как обычно, спасибо, что пришли к нам, Джулиан.

– Спасибо, что пригласили, Томас, – отвечает Джулиан.

– Но для начала давайте подобьем итоги. Неделю назад, сидя вот ровно на этом же самом месте, где вы сидите сейчас, вы озвучили суровое предупреждение жителям Ричфилда, штат Юта, разве нет?

– Все верно, Томас.

– И что же вы им сказали?

– Я им сказал, Томас, что серийный убийца, известный как «Ричфилдский потрошитель», в последующие несколько дней предъявит свои права еще на две жертвы.

– И предъявил?

– Увы, Томас, да – предъявил.

Томас Кабрера вскидывает другую бровь.

– И разумеется, наши глубочайшие соболезнования всем гражданам Ричфилда. Но что же еще вы предрекали?

Джулиан послушно пересказывает свое свидетельство прошлой недели.

– Я предвидел, что после двух последних убийств «Ричфилдского потрошителя» поймают и сорвут с него маску благодаря прилежанию и усилиям Управления шерифа округа Севиэр.

– Но вы зашли на шаг дальше этого, разве нет, Джулиан?

– Я определенно так и сделал, Томас. – (Джулиан слишком уж хорошо знал, что в его диалогах с Томасом Кабрерой есть что-то чуть ли не эротическое – какое-то задышливое, накаленное балансирование на самом краешке.)

– Что же еще вы сказали?

– Я сказал, что «Ричфилдским потрошителем» на самом деле окажется Феликс Миддлтон, проживающий по адресу: Уэст-Сограсс-роуд, дом двести девяносто шесть.

– И что же случилось всего лишь вчера, Джулиан?

– Феликса Миддлтона с Уэст-Сограсс-роуд, дом двести девяносто шесть, арестовали и обвинили во всех семи убийствах, ранее приписываемых «Ричфилдскому потрошителю».

Еще один всплеск фанфар. По студии мечутся цветные огни, как будто только что выиграли миллион долларов, а не прискорбно потеряли семь жизней. На батарее мониторов Ориана смотрит, как прямой эфир из студии сменяется новостной съемкой со ступенек здания суда округа Севиэр: группа протестующих женщин из местного родительского комитета забрасывает свежими яйцами мужчину в робе сантехника, когда его выводят из задних дверей полицейского фургона и спешно затаскивают внутрь. Мужчиной этим был Феликс Миддлтон, и то была худшая неделя его жизни: сначала уволился его помощник и переехал в Лос-Анджелес, чтобы стать там каскадером-ныряльщиком, а потом какой-то шаман, сбывающий наркоту в какой-то скандальной пиратской телесети, объявил, что «Ричфилдский потрошитель» – это он. Из дома престарелых ему позвонила сокрушенная мать, а сестра перестала ему перезванивать. Все клиенты, что были назначены у него на неделю, отменили свои заказы, а повсюду, куда б он ни пошел, за ним стали ездить полицейские под прикрытием. В итоге они к нему заявились домой, арестовали его и семнадцать часов его допрашивали. Феликс отвечал, что ничего он не знает насчет никаких убийств кого бы там ни было, но все равно следующие четыре года он проведет в камере смертников, покуда его, парию, не выпустят снова в общество милостивым прощением нового губернатора штата Юта. Он соберет все свое хозяйство из дома на Уэст-Сограсс-роуд и переедет в глубинку центральной Канады, где еще через шесть лет его насмерть забодает лосиха, защищающая своих телят.

– Еще одно невероятное предсказание сбылось – и опять вы видели это эксклюзивно на «ХроноВахте», – самодовольно подводит итог Томас Кабрера, прежде чем перейти к рекламному блоку.

* * *

Я много вам уже рассказывал, до чего отвратительными Джулиан полагал свои обязанности революционера – до чего пошлыми считал он медленно мелющие шестерни восстания, – до чего неприятным он мыслил мир за меридианом, – до чего презирал Ориану, Ситу и Чарли и тех безымянных бойцов, которые повсюду сопровождали его, словно ценного бухгалтера мафии, нежеланного, но необходимого. Но чтобы понять эту следующую часть, вам нужно осознавать, что по крайней мере одно Джулиан постепенно стал ценить в этой своей жизни полу-в-плену: власть.

Благодаря этому навязанному режиму потребления Б ум Джулиана сейчас превратился в мышцу, которая могла растягиваться во времени едва ли не по желанию. Переносимость у него была заоблачная, а уровень осознанного контроля, который он удерживал под воздействием вещества, означал, что он способен заныривать едва ли не где угодно и видеть едва ли не что угодно. Хотя внешне он презирал тех лохов на своих скверно посещаемых концертах, которые требовали себе счет футбольного матча на следующих выходных или диагноз своей бабушки, внутри Джулиан упивался той хваткой, в какой он держал этих людей. Любил он иметь то, чего хотели все остальные. Вот так вот просто. Ему очень нравилось скармливать им это по каплям или вообще ничего не давать. Джулиана загнали в угол и вынудили делать то, что он делал, да – но в том, чтобы подвергаться шантажу,