BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

удастся сигануть. Было лишь два раза в жизни Джулиана, когда он думал, будто умирает: однажды мать защекотала его так сильно, что он начал давиться, а в другой раз он схватился за истрепанный шнур от новогодней гирлянды – поэтому ему было знакомо внезапное опаляющее ощущение того, что подступил так близко к своей смертности, что больше не в состоянии сосредоточиться на ее отдельных чертах. Но когда он ширялся Б, такого ощущения у него не возникало, как бы далеко ни сигал. Шли месяцы, годы и десятилетия, и Джулиан начал приближаться к верхнему пределу человеческой жизни мужчины, но даже тогда он не боялся ни разу. На самом деле он даже жаждал того дня, когда увидит, как скатывается по ступенькам из своей одинокой спальни, или рушится от сердечного приступа у соляных отвалов, или ломает себе бедро в душе и медленно умирает под потоком холодной воды, или его подстерегает и арестовывает инспектор Хосе Муньос Рохас, перевозит самолетом в Колумбию, где его отдают под суд и приговаривают, швыряют в тюрьму, а там ему проламывает череп банда распаленных уголовников, которые помнили «Джулиана Б», – и вот он мгновенно воскресает в стеклянных вестибюлях его личного небесного торгового центра. Но такие видения никогда ему не являлись. Джулиан сигал на недели, месяцы вперед – а как-то раз был вполне убежден, что сиганул года на три минимум, потому что после того, как выломился, именно столько его не покидало ощущение, будто он ходит по жизни во сне, обалдело ступая по собственным следам.

Многие утверждают, будто способны видеть, как перед ними тянется весь остаток их жизни – непрерывная, пугающе прямая линия, которая все не кончается и не кончается, а затем постепенно замедляется и наконец угасает. Но только Джулиан буквально видел такое на самом деле. Чем дальше заходил он, тем больше уверялся, что бояться там нечего – но также и особо не о чем рассказывать. Поскольку чем дальше уходишь, тем меньше чувствуешь. Это правда применительно ко всему.

* * *

Почти каждый день Джулиан навещает утесы – под пылающим солнцем или проливным дождем циклона, – желая, чтобы они раскрошились у него под ногами и предали его уединенный мыс безмолвному океанскому дну. Неопределенный отрезок времени он проводит за попытками сочинить некую музыку без тактового размера, стараясь освободить то, что до сих пор любит больше всего, от того, что ему меньше всего нравится, – от счета времени. Убежденный в том, что это станет его магнум-опусом, Джулиан пишет от руки диссертации об этом в сто тысяч слов и рассылает их по академическим заведениям. Он призывает всемирно известных музыковедов и хронофеноменологов присоединиться к нему в проведении этого великого эксперимента, но никакого ответа ни от кого не получает.

* * *

Его часы бодрствования отвязаны от дня и ночи. Он считает себя медведем – подверженным ежегодным приступам гиперактивности и спячки. Когда же спит он, ему вновь и вновь снится, что его зовут выступать в мельбурнский «Палэ». Сольный концерт. Полный аншлаг. Лишь он с гитарой перед тысячей восторженных чужаков.

Я здесь, – говорит им он. – Я знаю, чего вы хотите.

Проснувшись, он репетирует свой треп со сцены перед заплесневелым зеркалом в ванной: заплывшие глаза, седина в бороде, весь череп в пигментных пятнах под поредевшими волосами. Все так боятся того, что происходит одинаково дважды, – шутит он своей домашней публике. – Но это единственное, чего я хотел! – Смех, аплодисменты. – Так приятно вернуться. Мне кажется, именно это на самом деле и называется пёром.

* * *

Джулиан закладывает в ломбард почти всю записывающую технику из гаража, но оставляет одну гитару. Щиплет струну, и от нее поднимается прямая линия пыли, зависает в воздухе на одну совершенную долю секунды. К нему приходят слова – последние стихи к песне, что он когда-либо напишет:

Наверно, то, что ты сказал, звучит не так, когда ты старше

То, что любил, смотрится хуже за спиною, как на шарже

Да и в конце все уплывает вдаль холодной баржей…

На полуфразе его отвлекает чайка.

Позже в тот же день Джулиан объявляет о своем окончательном официальном уходе из музыки пустому жилому массиву. Раскурочивает гитару, древесину пускает на растопку. Затем наполняет себе ванну, равномерно ширяется в каждое глазное яблоко триптолизидом глютохрономина с нефтяной пленкой и смотрит, как разворачивается следующий оборот земного шара.

27

Элене Рохас было уже за шестьдесят, когда она нашла человека, убившего Брайдена Бёрна.

Она никогда не собиралась становиться инспектором, а ее отец никогда не просил ее продолжить его дело – но мы наследуем от родителей всякое. Что-то – когда рождаемся мы, что-то – когда умирают они. Родившись, Элена унаследовала от матери волосы, вьющиеся и неукротимые, – и отцовские брови, густые и недоуменные. От таких бровей люди становились разговорчивее. Когда же отец умер, Элена унаследовала и его последнюю одержимость.

Вообще-то, ей хотелось стать скульптором. У нее были грандиозные планы провести каникулы после окончания средней школы, работая в лавке своей тетушки Габриэлы, а потом отправиться путешествовать на север, несколько месяцев пожить в Мехико, после чего добраться до Америки. Лос-Анджелес. Ей хотелось лепить чудовищ, которые ей порою снились, отливать громадные фигуры иноземных пришельцев из бронзы и латуни. Она воображала лофт из красного кирпича где-нибудь в Корейском квартале, полученные из вторых рук приглашения на вечеринки в дома рэперов, шампанское, разрезание ленточек в галереях, подарочный ретроспективный альбом. Все это ей было так ясно видно. Родители по-прежнему считали, что она пойдет учиться на врача, однако Элена прикинула, что время на то, чтобы бережно посеять в них зерна ее истинных амбиций, у нее еще есть.

Однажды ночью за несколько недель до окончания школы они с друзьями поехали кататься на мотороллерах по городу – носились по улочкам Эль-Побладо, вспарывая собою неподвижный горный воздух. Элена сидела за спиной своего дружочка Анжело, крепко обхватив его за пояс, растягивая удовольствие от ощущенья его тугих мышц и запаха дешевого подросткового дезодоранта. На каком-то этапе ей придется посеять с ним те же самые семена – но не сегодня. Они виляли в разрозненном ночном потоке уличного движения. Когда остановились на красный свет, Элена заглянула в такси и на заднем сиденье там увидела молодого человека – какого-то гринго, волосы торчком, кожаные феньки, свободный свитер: парень смотрел на нее так, будто отыскал ее в музее. Элена выдержала его взгляд и