BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

обмороки поклонников. Они подписывали пластинки, футболки, лбы, груди. Они позировали для фотографий и записывали сообщения для недужной родни. Повсюду, куда б ни пошли они, оказывалось, что они – конечный пункт чьего-нибудь паломничества.

Но сегодня вечером «Приемлемые» тащатся по пустому дебаркадеру. В мусорном баке роется семейство бродячих кошек. Горсть техников курит на обочине, а когда видят группу – отворачиваются.

Как только все оказываются на борту, Шкура заводит «Женевьеву».

– Кто проголодался? – спрашивает он.

Никто ничего не отвечает.

– А я бы поел, – говорит Шкура.

7

Ночное небо над Аделаидой становится темным оловом и швыряет наземь азотистый дождь тяжелыми неровными волнами. Стоки переполняются моментально. По дельтам сточных канав по всему городу несутся слаломом горы подземного мусора, огибая трассы, а затем опорожняясь в море. Разбегаются пешеходы, откатывая вниз рукава и заправляя манжеты брюк в кислотостойкие резиновые сапоги.

Потопом лижет окна «Китайского ресторана „Счастливая звезда“», где мы сидим, все еще мокрые от пота и дождя, крутим «ленивую сюзанну» и бессистемно тычем в дим-сумы, наваливаем себе на тарелки говядины по-монгольски, курицы гунбао и «кошельков» со свининой и креветками.

Шкура так и не научился пользоваться палочками, поэтому жареный рис ест ложкой.

– Первым делом с утра поговорю с лейблом, – произносит он. – Чтоб наверняка такого больше не повторялось. Помню еще те дни, когда группы попросту приезжали, письменно ничего не фиксировалось, разбивали аппаратуру, швыряли бутылки шампанского в публику. А публика в ответ швыряла на сцену что угодно! Не концерт, а настоящий бунт – вот оно как было. А теперь только мизинец за черту высунешь – и тебя уже вышвыривают вон, как банду уголовников. Да, поговорю с лейблом первым делом завтра с утра.

– И что они могут? – спрашивает Зандер, макая фаршированный блинчик одним концом в тазик соевого соуса.

– Передоговорятся, если необходимо.

– У меня чувство, что так будет повсюду, – ворчит Тэмми.

– Прошу прощения, – говорит Аш, отталкивая назад стул. Берет что-то у Орианы из руки, затем пробирается сквозь тусклый лабиринт полупустых столиков и скрывается в туалете.

Клио дожидается, когда он уйдет, а потом говорит:

– Я однажды эту инсталляцию делала, где хотела из человеческих костей воссоздать первые колониальные поселения. Фермы, уборные, такое вот. Галерея сказала, что если брать настоящие кости, это нарушит нормативы Министерства здравоохранения и плодовитости, поэтому я взяла копии из стеклопластика. Даже если что-то выглядит немного липой, смысл до тебя все равно доходит.

– До меня – нет, – говорит Зандер; большим поклонником Клио – ни как художника, ни как личности – он не был никогда.

– Мне кажется, она про то, что нам нужно заменить текст, – говорит Тэмми.

– Не заменить, – возражает Клио, – просто… подменить. Интерьер оставить, а ходовую часть сменить.

– А мне стихи нравятся. – Ладлоу пожимают плечами.

– Правда, что ли? – говорит, морщась, Джулиан.

– Правда. Местами грубовато, но умно. И там кое-где хорошая игра слов.

– Да у людей не от аллитераций крышки рвет, – говорит Тэмми. Взмахом она подзывает официанта и заказывает еще два лагера.

– Так давайте же поменяем, – говорит Пони, догоняя этот поезд. – По чуть-чуть там и сям. И у нас будет чуточку меньше «нахуй дядю» и чуточку больше «чокнутые времена, я же прав?».

– У кого это – у нас? – подкалывает его Джулиан.

– Ой, ебентать. – Пони отмахивается от него. – Я просто пытаюсь тут помочь.

Клио всасывает в себя лапшину.

– Про изнасилование он и впрямь много говорит.

– Ага, но это в таком библейском смысле, – пытаюсь обосновать я. – Вроде как люди говорят «надругательство над землей». Это не сексуальное.

– Но такому и не особо подпоешь, нет?

– Мы пять месяцев записывали эти песни, – сплевывает Зандер. – И теперь ты хочешь блядский текст поменять? Ну валяй, меняй.

– Но это не нам решать, верно? – подчеркнуто произносит Джулиан. Все смотрят на пустой стул Аша, а затем – на стул с ним рядом. На Ориану.

Она понимает, на что они намекают, и ответ у нее уже готов:

– Нет.

– Ты единственная, кого он на самом деле может послушать, – произносит Тэмми, выпивая одно свое пиво.

– Это правда, – поддакивает Джулиан.

– Я отказываюсь играть с вами в Ёко[37], ребята, – говорит Ориана. – А кроме того, я вам сходу могу сказать, что́ он ответит. Он скажет, что музыка без текста не действует. И наоборот. Нельзя просто заменить одну деталь и рассчитывать, что у всего остального сохранится то же значение. Они сплетены. Инь и ян.

Тэмми отрыгивается.

– Вот что он мог бы сказать.

По пути в ресторан – как раз когда разверзлись хляби небесные и все улицы поплыли – Джулиан влил себе в каждый глаз по пузырьку Орианы из-под духов и следующие семь минут заглядывал на семнадцать часов в будущее. Именно потому и оставался сравнительно уравновешенным весь ужин – и поэтому знает, что́ скажет. Также он знает, что́ ответит Ориана, но хочет, чтобы она в самом деле это сказала. Потому и произносит:

– Тебе нравится новая музыка, правда, О?

Даже когда на нее устремлены все остальные глаза до единого, Ориана выдерживает взгляд Джулиана. Ей известно, что́ он делает, и втягиваться в это она не желает.

– Нравится.

– Ты считаешь, что в ней есть острота.

– Мне нравится ее замах.

– Ты не считала, что в «Пляжах» был замах?

– Был, по-своему. Но как только сделаешь что-то один раз, в повторении этого замаха уже не будет.

– С такой логикой не поспоришь, – говорю я, высасывая мякоть из креветки с чили.

Джулиан цокает языком, выжидая, пока часы, тикающие у него в мозгу, не подскажут ему, когда будет в самый раз произнести:

– Ты мне сказала, что там сегодня были агенты МВП.

Какой-то миг никто ничего не ест.

– ЧЗХ? – произносит Зандер.

– Боже, – произносит Тэмми и допивает пиво номер два.

Джулиан замечает, как на губах Орианы принимается за игру улыбка.

– Так нечестно, – говорит Ориана. – Ты это увидел.

Шкура покамест не догоняет.

– Сегодня на концерте были агенты МВП?

Джулиан не сводит глаз с Орианы, сообщая Шкуре:

– Она даже сказала, что видела их раньше.

Зандеру подавай подробности.

– Когда? Насколько давно?

– Некоторое время назад, – отвечает Ориана.

Шкура пырится в свой жареный рис. Думает о тюрьмах, в которых побывал раньше, и о том, что́ слыхал о новом поколении трудовых лагерей. Целыми днями размешивать котлы с химикатами, стоять у конвейеров в огнедышащей жаре и пронизывающем холоде. Воображает свою мать – она одна сидит в доме призрения, за который он тихонько платит, ждет у телефона, недоумевает, почему же он не звонит.

– Я упомяну