BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

континента приходится по змее. Это означает – по змее на каждую комнату твоего дома. По змее на каждую машину на каждой подъездной дорожке и на каждый проход в каждом супермаркете. После этого я их видел повсюду, куда б ни посмотрел, даже если на самом деле их не видел. И я боялся.

Он стоит на самой авансцене, покачиваясь над лысой головой охранника.

– Как только увидишь что-то, уже никогда не сумеешь это развидеть. Даже если не будешь обращать внимания. Оно всегда – всегда – там будет.

Всего в паре метров от Аша все до единого члены фан-клуба «Приемлемых» без иронии играют на своих телефонах в «змейку». Аш вытирает лицо полотенцем, швыряет полотенце за кулисы, закидывает микрофонный шнур за плечо и описывает круг по сцене, пыхтя:

– Давайте сделаем так. ННАААААААААААААXXXXУУУУУУУУЙЙЙЙЙЙЙЙ…

Неумолимая муштровка Аша на «Нахуй панику» при звукозаписывающих сессиях должна была принести свои плоды. Как только Аш орет:

– ННАААААААААААААXXXXУУУУУУУУЙЙЙЙЙЙЙЙ… – «Приемлемые» набирают обороты и выходят на полную мощность – играют гладко, неуклонно, плотно держатся в кильватерах друг у дружки. Все звучит невероятно туго. Никакого кислорода, никто не киксует. Если б убывающая толпа в Тербартонском театре не пребывала в таком ошеломлении, не охренела так от этой перемены в художественном курсе своей некогда любимой группы, они б сообразили, что это – с легкостью лучший раз из всех, какие эта четверка играла вместе.

За первый куплет Ладлоу также сделали несколько лучших снимков группы всех ее времен: Аш воет в микрофон, а вены у него на шее готовы лопнуть; перебинтованные руки Зандера мельтешат по стальным струнам «Стратокастера»; Тэмми с закрытыми глазами, потеряла палочку через двадцать секунд после начала и теперь лупит по хай-хету голым кулаком; и Джулиан, натужный и кипящий, бас-гитара болтается у колен, руки работают по-обезьяньи, из-под глубокого выреза футболки торчат ключицы. То был один из последних разов, когда Джулиан играл концерт, предварительно не увидев его под Б, – один из последних разов, когда он ощущал весь нахлыв живого выступления, то, отчего он и влюбился в исполнение музыки с самого начала.

Крысоеб, звездоеб, расскажи, что там кругом!

Рынок повернуть пытался, только рынок бьет челом!

Вот он подступал – этот скачок вниз в конце первого куплета.

Хотел любить свою родню, но вся твоя родня хандрит!

И ублажить Высочество, но Высочество блажит!

За пультом Лиз выпихивает уровни наверх, надеясь изменить весь ход вечера. Ее коллега за светом выставляет в особенности дикую последовательность, которую они запрограммировали спецом для этого мига. Сцена со всех сторон затоплена кипящими плюмажами сухого льда.

За шестнадцать тактов трек все набирает и набирает. Фан-клуб отлип от своих телефонов. Люди медлят у выходов, поворачиваясь и прислушиваясь, чтобы понять, к чему все это приведет.

Тэмми впряглась в постоянное нарастание: бум-а-бум-а-бум-бум-а-бум-а-бум-а-бум. Джулиан идет с ней удар в удар. Пальцы Зандера играют в классики по всем порожкам грифа. Баритон Аша вздувается, взмывает:

Паника паника паника…

Паника паника паника…

Паника паника паника…

ПАНИКА ПАНИКА ПАНИКА…!

Дальше должен раздаться торжествующий начальный залп совершенно нового, смещающего парадигму гимна «Приемлемых» против истэблишмента:

НАХУЙ ПАНИКУ! Я ПРОСТО ВЫПОЛНЮ ПРИКАЗ!

НАХУЙ ПАНИКУ! Я ПРОСТО НА ВСЁ КУПЛЮСЬ

У ВАС!

Но едва Тэмми вскакивает с табурета, воздев кулаки, а Зандер подпрыгивает, чтобы приготовиться к атаке на раскатистый понижающий аккорд, и едва Джулиан падает на колени, задрав свой бас к небесам, а костяшки Аша белеют, когда он стискивает микрофон, едва Лиз выводит порталы на максимум, а полог светодиодов обращается в свирепо красный, крутясь и нацеливаясь на банду, мы слышим лишь:

– НАХ…

– и все умирает. Звук, чпокнув и взвыв, замолкает. Мигнув, гаснет свет. Толпа перешептывается, затем хмыкает, затем воет. Летят и в темноте описывают дуги пивные стаканы. Из зала нам с Клио видно только группу, а вот группе не видно ни хрена; сетчатки у них обожжены и ослеплены тысячами ватт жесткого электричества, в которое они пялились лишь несколько секунд назад.

* * *

Усатым дядькой был Билли Хоффмен, генеральный управляющий заведением. Когда Аш уносится со сцены за кулисы, Хоффмен и Шкура все еще не закончили свою перебранку.

Аш рычит:

– Даю вам пять секунд, чтобы объяснить мне, что за хуйня только что произошла.

Хоффмен наполовину в ярости, наполовину в смущении.

– Послушайте, – говорит он. – Тут ничего личного. У нас тут просто нельзя исполнять такую музыку.

– Это какую же «такую»? – Аш хочет, чтобы он произнес это вслух.

– Сами знаете… подстрекательскую.

Шкура смахивает с лица вал пота.

– Это грубое нарушение контракта. Если вы не дадите им доиграть отделение – будете нести ответственность за наши дорожные расходы, стоимость проживания, полный гонорар за выступление…

– А вы еще раз свой контракт перечитайте, – рявкает в ответ Хоффмен. – В частности тот кусок, где говорится, что «артист» – это вы – настоящим застраховывает «организатора» – это я – от любых ответственности, ущерба, штрафов, рекламаций или потерь, могущих произойти в результате «выступления». Я потерял четверть нашей обычной пятничной аудитории уже через четверть часа после начала. У меня легавые в кассе требуют предъявить им лицензию на спиртное. Они желают видеть ваш блядский сет-лист! Это вы контракт нарушаете, дружок. – И он тычет Аша в грудь волосатым пальцем.

Аш прикусывает губу. Шкура мечется туда-сюда.

– Никому тут не нужно больше хлопот, чем у нас и так уже есть, – говорит Хоффмен. – На вашем месте я б уехал быстро и спокойно – пока это еще можно сделать.

Он резко разворачивается и направляется прямиком к «зеленой комнате». «Вокабулирики» еще там – наливаются бесплатным пивом, в ужасе прислушиваются к интеркому. Хоффмен говорит им, что нужно выйти на бис.

Шкура обращается к остальной банде, которая вяло трется вокруг, все еще подключенная к своим усилкам.

– Что ж, ладно. Давайте шевелить мослами. За железом вернется Данте.

* * *

На гастролях с «Пляжами» «Приемлемые» привыкли ко множеству вызовов на бис, к подаркам и букетам, к бухлу у себя в гримерках, к ждущим в коридорах за сценой юношам и девушкам, у кого манящие глаза и кто шепотом предлагает места, куда могла б завести их ночь. Они привыкли вываливаться из служебного выхода и посвятить двадцать минут тому, чтоб дойти до гастрольного автобуса, – бредя сквозь армию орущих, трясущихся, падающих в