BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

– С самого начала, – говорит Аш. – Поехали.

«Нахуй панику» – гвоздь всего «В конце» и уж точно самая трудная песня в альбоме. Непреклонный 190 уд/мин – это ближе всего к чистому панку из всего, что Аш сочинил. Там присутствуют некоторые поистине неприятные риффы, чуть ли не мутантовый фанк, и кое-какие дерзкие басовые ритмы. Пальцы у Зандера в лоскуты, а спортивный костюм Тэмми весь пожелтел от пота, Джулиан же – кто видел весь этот день и знает, что́ произойдет, – просто глубоко дышит и играет свою партию.

– Нахуй панику! Я просто выполню приказ

Нахуй панику! Я просто на всё куплюсь у вас, —

вопит Аш, разбивая губы о поп-фильтр дорогого конденсаторного микрофона.

У колка лопается ре-струна Зандера, сворачивается назад и раскраивает ему щеку.

– БЛЯДЬ, – верещит он. К нему бросается Пони, а Нэт останавливает запись.

– Боже милосердный, – произносит Шкура. – Соломон, тащи аптечку. Это зашибенски звучало, народ! Так держать!

– Две минуты, Зан, потом продолжаем, – говорит Аш, промакивая лоб полотенцем.

– Ох да пошел ты, – произносит Джулиан в точности тогда, когда он знал, что это произнесет.

– Ты это мне? – Аш прекрасно знает, что ему.

– Дай человеку хоть пластырь наклеить, а?

– Если прервемся, потеряем драйв.

– Нам бы этот драйв и нафиг не сдался, если б ты не сочинил эту насквозь ебнутую песнюху.

Могу сказать, что Фьють не знает толком, кого снимать. В миг журналистской солидарности с ней передаю телепатически: держи на Джулиане, держи на Джулиане.

– Типа, мы когда это сочиняли такое вот? Вообще когда? – желает знать Джулиан.

– Мы и не сочиняли, – просто отвечает ему Аш, покручивая микрофонным шнуром.

Джулиан не желает отступать. Не может, поскольку знает, что не отступал. Потому и не отступает. Он шелестит партитурой перед собой и читает:

– Палачи в галстуках роются в грязи

Трудно есть трюфели, когда мир слетел с оси

Трудно говорить с кассиром, кого банк бьет

смертным боем

Трудно «ламбу» парковать, когда вся улица в прибое

Вот честно – что это за херня?

Шкура промакивает лоб и вставляет:

– А мне «ламба» вполне нравится. Просторечно так. Такой вот народный говорок очень даже помогает в уме у слушателя геолоцировать музыку.

Джулиан разъясняет: он не пытается разобрать песню на части с художественной точки зрения. Ему вообще насрать на внутреннего художника Аша. Знать ему хочется вот что: они действительно хотят, чтоб им этот альбом зачистили, не успеет он толком и выйти?

– Мы в этом уже не первый месяц, – говорит он. – Играем твою музыку. Соглашаемся с твоим видением, как будто мы наемные работники. Я все понял, чувак. Ты Аш. У лейбла на тебя большие надежды, я в этом уверен. Но говорю я не про это. Я о слоне в комнате – у которого на морде маска, чтоб не дрался, и полная юрисдикционная безнаказанность. Хорошая это музыка, плохая или еще какая там, вообще, нахер, не важно – а важно вот что: это опасно.

Тэмми пыталась все это время хранить нейтралитет, но наконец и она подает голос:

– Ты вообще когда-нибудь демки слушал, дядя?

Джулиан не слушал. Из лени или гордыни, он сам не уверен.

– Лейбл дал отмашку по демкам, – говорит Тэмми.

Шкура прокашливается и смаргивает с глаз пот. Да, «Лабиринт» дал отмашку по демкам. Треки разделили, разъяли на части, проанализировали, затем снова собрали воедино проприетарным алгоритмом, который, как утверждается, способен предсказать позицию альбома в чартах в первую неделю с точностью в 96 процентов. Но «Лабиринту» и не нужна была машинка, чтобы понять: новая музыка – просто огонь, чистая политика, но такая грубо вытесанная. Немножко недополированная, но уж точно большевистская. Именно такую диатрибу можно ожидать от группы зажиточных обитателей предместья, заработавших немного денег, им от этого стало нехорошо, и они зрелищно перегнули палку, корректируя свое поведение при самом первом вщелкивании в реальный мировой порядок. Содержание «В конце» никак особенно не шокировало и не было неожиданным, но, возможно, его хватит, чтобы свернуть какие-нибудь не те носы. Люди-аналитики «Лабиринта» прокрутили демки своим юристам и экспертам по маркетингу, все посчитали, после чего представили совету директоров несколько возможных сценариев. Вне зависимости от того, что произойдет с самими членами группы, не существовало такого исхода, при котором противоречивый второй альбом группы инженю с сильным культурным капиталом и здоровой аудиторией поклонников не будет означать финансового успеха для лейбла. Мало того, материнская компания «Лабиринта» располагалась в ЗРА, где альбомы, зачищаемые на востоке, регулярно побивали по всем показателям все остальные релизы. Они даже подняли группе бюджет.

– Пора нам рисковать, – говорит Аш. – Пора что-то отстаивать.

– Вроде твоей драгоценной блядской церкви? – Джулиан размашисто подходит к нему, обводя одной рукой парапеты. – Это просто красивенькое пустое здание, Аш. Ничто здесь ничего не значит, и у тебя не получится просто делать вид, будто вещи что-то значат, когда они не значат. Ты вообще чего добиваешься? Кем вообще пытаешься быть? Поэтом-битником? Прорицателем? Несколько месяцев ширялся Б и уже весь из себя Хенри-нахуй-Роллинз?[28]

– Люди нас слушают, – спокойно отвечает Аш. – Что б мы ни сделали, они и дальше будут слушать. А когда слушают, что б ты хотел, чтоб они слышали?

Джулиан трясется всем телом, когда орет в ответ:

– Ебаную МУЗЫКУ!

Слово «МУЗЫКА» кружит под куполом церкви, отскакивая от балюстрад. Все в церкви – лишь на краткий миг – делают маленькую мысленную уступку: акустика тут в самом деле не так уж и плоха.

Джулиан немного натягивает поводья.

– От групп, которые они любят, люди хотят, чтоб они еще делали ту же музыку, какую играли, когда эти люди в них влюбились. Что тут плохого? Что не так с тем, чтобы просто приносить людям счастье? Мне казалось, этим мы и заняты. Я думал, это мы и есть.

Аш ему напоминает:

– Ты свалил, Жюль. И вернулся ради вот этого. Никто тебя обманом сюда не заманивал. Но ты уехал – и потерял любое право голоса на то, что мы такое и что – нет.

Вспомнив то утро, когда он торопливо сложил сумки и сбежал из Мельбурна, даже слова не сказав всей остальной банде, Джулиан смолкает. Он ворошит партитуры, доходит до «Сапогом по шее», швыряет ноты к ногам Аша и валит в «зеленую