BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

тихом конце авеню Асопардо, где отец подхватил его на руки. Его не волновали политические, философские или онтологические последствия того, что он обнаружил; то была прекрасная игра, и он дожил до того, чтобы посмотреть ее дважды.

4

Настает лето, и церковь – парилка. «Приемлемые» являются в день семьдесят и обнаруживают, что почти вся звукоизоляция содрана с витражей и на них сияют столетней давности радужные пьеты. Когда это происходит, Ладлоу на небесах от счастья.

Аш гоняет Зандера по наложению гитары для «Моей невесты-будетлянки», и Зандер выбивается из сил. Они за этим занятием уже не первый час. Аш велел ему снять все кольца, поэтому ясно же – дело серьезное. Ориана сидит в нефе, внимательно слушая, а вот Джулиан и Тэмми убивают время в «зеленой комнате» со мной и Клио.

– Не врубаюсь, почему нам сказали. Это же так подозрительно. – Клио говорит об Аномалии. Вчера та попала в новости первой полосы в «Национальном телеграфе» и стала гвоздем выпуска в «Национальном вещании» – синхронизировались в кои веки с новостным циклом всего мира. – Они же не подтверждали даже, что Король умер, сколько – десять месяцев? Почему сейчас вокруг этого такая прозрачность?

– Может, играют на опережение, – предполагаю я. – Знают, что такая крупная новость рано или поздно дорогу найдет, поэтому предпочитают сами сделать первый шаг. Контролировать нарратив.

– Так подозрительно, – говорит Клио, которая всю ночь провела, размышляя над статьей в «Телеграфе». – Так, бля, подозрительно.

Тэмми играет на китайском бильярде, но слушает.

– Небось просто ждали не дождались, чтоб нам сказать. От этого весь остальной мир выглядит еще более пугающим местом. Ты до последней строчки в той статье дочитала?

Клио цитирует:

– «Официальные лица внимательно следят за мировыми коммуникационными каналами, чтобы оценить любые возможные угрозы».

– Видишь, теперь это угроза, – говорит Тэмми. – Время – «угроза». И даже малейшее совпадение может маскировать прореху в ткани действительности. Это будь здоров какой крепкий страх, чувак. Страх этот просто первостатейный.

Клио говорит:

– Кажется, я теперь больше не смогу делать «Титаник». Наверное, придется сделать что-то вот про это.

– Прикидываешь, МТИРК тебе позволит? – осведомляется Джулиан, ковыряясь в каких-то суси.

– А что вместо этого? – спрашиваю я. – «Автопортрет за игрой в футбол во временной петле»?

– Просто такое ощущение, будто что-то поменялось, – говорит Клио. – Одно из тех мгновений, которые черта на песке, – теперь всегда будет до и после. Такое ощущение, будто настала возможность для чего-то… по-настоящему нового.

– Вот и аминь, – произносит Тэмми. Ставит новый рекорд по очкам, и шарик в ее автомате крадется к желобу.

* * *

В конце января группа берет неделю выходных. Даже после того, как «Лабиринт» установил промышленный кондиционер воздуха с реверсивным циклом, церковь непригодна для обитания. Струны на басу у Джулиана превращались в спагетти и теряли настройку за те сорок три секунды, которые уходили на то, чтобы сыграть «Выжженную землю». Старая проводка в здании шкворчала и стонала всякий раз, когда кто-нибудь включал усилок.

Ориана просит Джулиана встретиться с нею на бегах. На склоне холма, глядящего на ипподром, есть розовый сад, в который никто никогда не заглядывает. Теперь скачки устраивают круглый год, поэтому в жарком воздухе пахнет сеном, удобрениями и транквилизаторами.

– Хотела посмотреть, как у тебя всё, – говорит она.

– У меня хорошо, – отвечает Джулиан, подергивая за влажные травинки. Поливалки, должно быть, отключились всего за несколько минут до того, как они сюда пришли. – Просто скучно – в первую очередь. Аш знает, что ты здесь?

Ориана улыбается.

– Когда мы были вместе, я разве рассказывала тебе обо всем, что делала и куда и с кем ходила?

– Нет, но я же не блядский фанатик контроля.

– Немножко он.

– Ладно, может, разве что немножко. – У Джулиана внутри глаз опять этот зуд. – Что скажешь про новую музыку? Только честно.

– Думаю, в ней есть острота.

– Острота. Я честно не понимаю, что это значит.

– Мне кажется – что-то такое, что Ашу нужно выгнать из организма. Но также я думаю, что это может оказаться полезно.

– Полезно?

Ориана пожимает одним плечом.

– Социетально.

Джулиан чуть ли не хохочет.

– Совсем сбрендила, чувак.

Но Ориана пришла не об альбоме разговаривать. Ей хочется знать про улеты Джулиана по Б. Насколько далеко он видит? Стали его видения детальнее или нет? Подтвердил ли он или опроверг точность каких-нибудь?

– Все просто стало терпимее, – отвечает он. – Я наперед знаю, что́ мы будем в этот день записывать. Знаю, какие именно микроагрессии мне будет подбрасывать Аш. И знаю, придешь ты или нет.

Ориана кивает.

– Когда терпимо – это хорошо.

Оба смотрят прямо перед собой. От толпы ниже по склону доносится вопль.

– Раз уж речь зашла, – говорит Джулиан, – у тебя есть чего?

Джулиан откидывается навзничь на влажную подстриженную траву и открывает глаза солнцу. Ориана достает латунный пузырек с пипеткой из хирургического стекла – по заказу сделано, говорит она, высокоточная система доставки, говорит она, со встроенным механизмом очистки – и высаживает по одной идеальной сфере на каждую сетчатку Джулиана.

– Не всякий доверится с этим кому-то, – говорит Ориана. – А что, если из-за меня твоему мозгу настал полный пиздец?

– Поздняк метаться, – отвечает Джулиан.

Грудь его тает от сладкого жгучего холода. Зрение мечется. Стискиваются челюсти. Затем – и минуты не проходит – он видит, как развертывается день: видит, как в заездах побеждают лошади, все зубы у них в пене. Слышит дальнее эхо, в котором признает красноречивый звук будущего: временные шкалы накладываются на единственную звуковую дорожку. Джулиан видит, как снова включаются поливалки и мочат им всю одежду насквозь, а потом Ориана переворачивается и целует его в губы. Но когда он выламывается обратно с кашлем, ее уже нет. Он впервые видел что-то и оказался не прав.

* * *

День сто двадцать второй. Проводку в церкви полностью переналадили, на витражах заменили звукоизоляцию. Кирпичная кладка на стенах и полу, отчищенная и высушенная за летние месяцы, уже снова населилась ползучими щупальцами черной плесени. Предпоследняя неделя «Приемлемых» в студии, предположительно, но осталось записать еще горсть треков.

Я сижу на диванах за микшерским пультом с Орианой, жую карандаш до огрызка, а сам меж тем наблюдаю, как по церкви скачет Фьють, снимая группу на свой старый 8-миллиметровый «болекс».

– Не так она это делает, – говорю я, хмурясь.

Шкура пристрастился носить майки-алкоголички – отчасти для того, чтобы слиться с группой, отчасти потому, что ему все равно слишком жарко, даже если кондер шпарит на полную мощность, даже осенью. Видны шрамы на месте удаленных