Во власти Скорпиона. Начало - Гриша Громм
В кабинете тихо, только тикают старинные часы в углу.
— «Скоро» — понятие растяжимое, Анатолий Гаврилович. А вот моё терпение — нет.
Пересмешников чувствует, как по спине пробегает холодок. Он не боится открытых угроз. Боится именно этого — тихого, безэмоционального недовольства.
— Я понимаю, — тут же говорит он, слегка наклоняясь вперёд. — Последний рывок. Все формальности учтены, люди надёжные. Скорпионов дискредитирован, объявлен недееспособным и опасным. Его смерть лишь поставит точку. Через неделю, максимум две, документы будут у вас на столе.
Наступает молчание. Палец с тёмным перстнем слегка постукивает по дереву. Раз. Два. Три.
— Хорошо, — наконец, произносит покровитель. — Смотри у меня. Их владения… и что куда важнее, их родовая магия, кровь Скорпионовых… необходимы. Без этого звена проект «Василиса» будет неполным. Ты ведь в курсе, что мы там собираем.
Пересмешников кивает, хотя «в курсе» — это громко сказано. Он знает обрывки. Знает, что речь идёт о чём-то древнем, мощном, связанном с Изнанкой. Знает, что для завершения какого-то ритуала или создания артефакта нужна именно магия этого вырождающегося рода.
Почему и как именно — для него тёмный лес. Но он видел достаточно, чтобы понимать: ставки в этой игре выше, чем просто земля и доходы с разлома.
— Я прекрасно понимаю значимость, — говорит он.
— Никаких наследников. Никаких внезапно объявившихся дальних родственников. Род Скорпионовых должен быть стёрт. А их сила — извлечена и поставлена на службу нашим целям. Не вздумай подвести меня, Анатолий. Ты знаешь, насколько это важно. Для всех нас.
«Для всех нас» — значит, и для него, Пересмешникова. Значит, его благополучие, его положение, его жизнь привязаны к успеху этой операции.
— Я не подведу, — говорит Пересмешников. — Вы получите всё, что нужно.
— На этом всё.
Это откровенное указание на дверь. Аудиенция окончена.
Пересмешников молча встаёт, кланяется чуть глубже, чем того требует этикет, и уходит, его шаги по толстому ковру беззвучны. Только когда массивная дверь кабинета закрывается за его спиной, он позволяет себе сделать глубокий, неслышный вдох.
До сих пор нет звонка от его людей. Но это ничего не значит. Операция ночная, на глухой территории. Связь может быть плохой. Или они просто ждут утра, чтобы доложить по всем правилам.
Пересмешников выходит на улицу, где его ждёт личный автомобиль.
«Всё под контролем», — ещё раз мысленно повторяет он себе, глядя на огни ночной Москвы. Но где-то в самой глубине шевелится крошечная, холодная червоточина сомнения.
А что, если этот сумасшедший щенок оказался сильнее?
* * *
Приезжаем домой с таким «урожаем», что даже у меня глаза слегка на лоб лезут. Двое моих пацанов ведут под руки пошатывающегося Николашу, остальные тащат скрученных наёмников и ещё трёх перепуганных до усрачки врачей.
Евграфыч встречает нас на крыльце и замирает, как памятник. Его обычно невозмутимое лицо выражает такую гамму чувств — от ужаса до глубочайшего профессионального спокойствия, будто он уже прикидывает метраж нашего подвала. Я чуть не хохочу.
— Всеволод Алексеевич… что это?.. — выдавливает он.
— Сувениры с вечерней прогулки, Родион Евграфович, — бодро отвечаю я, вылезая из машины и потягиваясь. Спина хрустит и становится так хорошо, что я улыбаюсь. — Надо будет оформить.
Ольга выскакивает из дома, поправляя фартук. Увидев процессию, резко останавливается, упирая кулаки в бока.
— Ой, батюшки! Куда ж их всех? У нас же не тюрьма!
— Готовь подвал, Оленька, — говорю я, проходя мимо. — Для всех, кроме этого, — киваю на Николая. — Его пока в кабинет. А я сейчас вам немного помогу, одну комнатку освобожу.
Спускаюсь в подвал, там сыро и темно. Фёдор Свиридов сидит на ящике в углу. Услышав шаги, вздрагивает и прижимается к стене, будто хочет в неё врасти. Вид у него потрёпанный — пиджак в пыли, лицо осунулось.
— Граф… — хрипит он. — Это безобразие! Я подам в суд! Меня будут искать!
— Искать будут, — спокойно соглашаюсь я, останавливаясь перед ним. — Вот только найдут ли? Подвал у нас, знаешь ли, глухой. Кричи не кричи, никто не услышит.
Он молчит, хватая воздух ртом. Вижу, как он прикидывает, как лучше поступить. Он не трус. Просто попал в дерьмо и ищет выход.
— Слушай сюда, Фёдор Матвеевич, — опускаюсь на корточки. — Скучно мне с тобой воевать. Дело у нас с тобой, по сути, одно — артефакты. Ты их собираешь, я… ими пользуюсь. Предложение такое. Я забываю, что ты здесь был. Более того, я забываю, что ты вообще ко мне с кинжалом приходил. Выпускаю тебя сейчас, и ты уходишь по-хорошему. А за это…
Я делаю паузу, смотрю ему прямо в глаза. Думаю, он и сам понимает, чего я хочу.
— … ты приносишь мне мой артефакт. Тот самый, что у меня купил.
Его лицо сначала выражает искреннее изумление, потом — резкое недоверие.
— Это… невозможно! Я его продал! — бросает он, но слишком быстро.
— Ври больше, — усмехаюсь я. — Ты его не продал. Ты его прячешь. Потому что не смог заставить его работать. Я прав?
Осматриваю Свиридова и качаю головой. Он стискивает зубы так, что слышен скрежет.
— Можешь не отвечать, сам знаю, что прав. Так вот, ты мне артефакт — я тебе свободу. И слово, что я не приду к тебе, пока не полезешь ко мне первый. Договор джентльменов. А если обманешь — я тебя найду и засуну Возвращалку туда, где солнце не светит. Понимэ?
Фёдор отнекивается, плетёт что-то про честь, про то, что отправил артефакт в столицу. Я молча слушаю, пока он не выдыхается. Уверен, он точно знает, что это и как им пользоваться, да только не может, раз ко мне припёрся, ещё и с кинжалом.
— Ладно, — наконец, говорит он, и в его голосе слышится горькое поражение. — У меня он. В тайнике. Я принесу.
— Вот и молодец, — встаю, отряхиваю штаны. — Жду до завтрашнего вечера. Не принесёшь — начнём игру «найди коллекционера». Я в таких играх азартен.
Отпираю дверь, пропускаю Свиридова вперёд. Он выходит, щурясь от света лампы в коридоре.
Выходим на улицу. Командую своим рассадить всех по
