Его неслучайная попутчица - Мария Павловна Лунёва
Как он посмел? Как? Зачем обманул?..
Упав на колени, плакала, пряча лицо в руках.
А я, дурочка, поверила в красивую сказку. Что встретился мне на пути сильный и в то же время нежный дракон. Тот, с кем я бы смогла найти счастье.
И я ведь поверила. Глупая… А он…
Я пыталась воскресить в памяти лицо того мальчишки, что кричал о записке, что поглядывал на меня, сидящую в стороне от всех. Он знал о подлости, что затеяла его тётушка и та противная девчонка, кем бы она ни была. Знал, но промолчал и ничего отцу не сказал.
Он был с ними заодно…
Его лицо… Оно расплывалось. Всё, что я помнила — светлые волосы и высокий рост, и всё. Совершенно всё… Хотя нет. Он ведь единственный пришёл в мою комнату, когда я лежала с разорванной ногой.
Он пришёл тогда, чтобы извиниться… Я это только сейчас осознала…
Растерянный и испуганный мальчишка.
А я его прогнала, обозвала трусливой ящерицей. Нет, я не оправдывала его поступки, но… почему-то перед глазами вставал совсем иной Джосеми.
Тот, что накормил меня похлёбкой.
Тот, что терпел боль, чтобы я смогла, надев на плечи новый платок, развеяться и посмотреть представление.
Мужчина, что обнимал меня ночью, так робко и несмело прижимая к своей груди.
Губы дрогнули в улыбке.
Я словно слышала его слова: «Когда возненавидишь, помни меня настоящим».
Он предвидел, как я отреагирую на его имя, что в сердце когтями вонзится забытая боль… Знал и всё равно согревал меня.
Встрепенувшись, я вытерла слёзы.
Я же его одного оставила там лежать, раненого, воды не дала…
Тревога за этого обманщика разом вытеснила и обиду, и злобу. Совсем иной страх разгорелся в душе.
Я оставила его беспомощного одного на дороге. Не думая больше, поднявшись, развернулась и побежала обратно, держась за бок.
Как можно ненавидеть того, чьего лица и не помнишь?
Не рассказал отцу о предательстве мачехи? А что, отец не знал, какая я? Нет, папочка и рад был уши развесить и выпроводить меня из дома, чтобы не мешала семью новую строить, чтобы не напоминала о первой жене.
Да и не слушал бы он Джо. Мы были детьми, да, он старше, но всё же ещё далеко не мужчина. Мальчик, который слушал тётушку, заменившую ему мать.
А к чему это привело?
Я словно вживую снова увидела перед собой его изувеченное в боях тело, покрытое многочисленными шрамами, его изрезанную рубцом щеку. От былой красоты не осталось ничего.
Жизнь его изломала.
Отобрала не меньше, чем у меня. Он ведь сирота, и, кроме тётки, и не было у него никого. Как он мог не слушать единственного родного человека? Да никак… Взрослые играли нами словно куклами, не понимая, что ломают наши жизни.
И сейчас я воткнула последний нож ему в спину, бросив на дороге одного.
У меня за спиной словно крылья выросли.
Он заботился обо мне, защищал все эти дни, а я его предала.
Боль притупилась, слёзы застыли на ресницах. Впереди показалась наша двуколка. Я почти вернулась. Запнувшись об камень, упала и, поднявшись, поползла на четвереньках.
Как я могла, не выслушав его, взять и добить? Оставить в одиночестве…
Поднявшись на ноги, снова побежала. Слуха коснулся странный звук, вырывающий сердце из груди.
Глухие, сдавленные рыдания.
Я даже не подозревала, что сильные мужчины могут плакать. Это прибило на несколько мгновений к месту.
— Джо, — выдохнула шёпотом и, шатаясь, пошла к двуколке. Я не замечала ни обгорелых кустов, ни покойников.
Слышала лишь, как он тихо плачет, брошенный посередине этой дороги…
— Джо, — произнесла одними губами.
Нет, не осталось ни злости, ни обиды. Он, как и я, ни в чём не виноват. Мы были детьми, и только. Детьми, которые верили взрослым.
Забравшись в двуколку, опустилась на пол. Джо лежал, закрывая голову руками. Из-под сомкнутых век стекали крупные слёзы. Но даже сейчас он казался таким мужественным. Сильным…
Склонившись, я обняла его, прижимая к своей груди.
— Сейчас я дам тебе воды, — мой голос разбивался о его волосы.
— Виола, — он вдруг замер и в следующее мгновение стиснул меня в руках. — Моя Виола.
Его плечи тряслись. Он не мог сдержать себя. Я же не шевелилась, чувствуя себя опустошённой, и в то же время что-то тёплое разливалось в душе. Наверное, надежда на то, что будущее наше всё же будет радостным и счастливым.
— Ты вернулась… вернулась, — его голос охрип. — Не оставила.
— Нет, — выдохнула, пропуская сквозь пальцы длинные светлые локоны. — И не оставлю.
Руки вокруг меня сжались сильнее.
— Я всё объясню, клянусь… И больше никогда не обману… Обещаю тебе. Слышишь? Только не оставляй меня.
Я закивала и, склонившись, поцеловала его в уголок глаза. На губах остался солоноватый вкус его слез.
— Я думала, драконы не плачут, — шепнула, чувствуя, что меня отпускает.
— Только когда их бросают те, кого они любят, Виола. Твой уход я бы не пережил. Это страшнее любого ранения… Лучше прямо здесь вонзи мне нож в сердце, но не бросай вот так отвернувшись. Я уже не смогу без тебя.
— Мы ведь всего три дня по-настоящему знакомы, — я всё-таки цеплялась за это.
— Ты со мной знакома, — он провел ладонью по моей спине. — Я — намного дольше. Намного, Виола. Это я оплачивал твою учебу, когда мать твоего отца, даже имя её произносить не желаю, отказалась перечислять средства. Она желала вернуть тебя в дом. У неё появились на внучку свои мерзкие планы. Но я сделал ей гадость, вступив в сговор с директрисой пансиона. Я знаю тебя достаточно долго, чтобы полюбить, Виола. Прости меня… Прости…
Отстранившись, я сжала его лицо в руках и большими пальцами вытерла дорожки слез с щёк.
— Я не уйду, Джосеми… Не уйду.
Уголки его губ приподнялись, и он, наконец, разжал веки.
Я сглотнула, вглядываясь в залитые кровью белки глаз. Он ранен чистой тьмой, а я здесь с душевными обидами ношусь. Склонилась, поцеловала его в губы и прижалась лбом ко лбу.
— Я слезу, возьму лошадь под уздцы и поведу вперёд. А ты лежи и набирайся сил. Воду не дам, выпьешь отвар, ещё осталось немного. А как доберёмся до постоялого двора, то новый сделаю. Всё хорошо будет, Джо. Теперь моя очередь нас с тобой выручать.
Он как-то судорожно выдохнул, ухватился рукой за край сиденья, но я, быстро сообразив, что он задумал, обняла его, не давая сесть.
— Виола, — прохрипел он.
— Не смей, —
