Неблагой уезд - Ольга Владимировна Кузьмина
— Говорят, что у нового судьи секретарём младший сын самого Полоза служит, — робко добавила водяница.
— А мне Полз не указ! — рявкнул Водяной. — И вообще, в этом деле я целиком прав, с какой стороны ни посмотри! Или думаешь, что этот Кузьма такой богач, что саму Правду перекупит?
— Что ты, хозяин, какой он богач? Голь перекатная! Было у него богатство, да всё сплыло.
— А, ну да, ну да... — покивал Водяной. — Припоминаю.
Историю про Кузьму Скоробогатого рассказывали по всем окрестным деревням. Жил себе мужик, бедняк бедняком, с хлеба на квас перебивался, и вдруг в одну ночь разбогател. Вольную себе выправил, землю купил на отшибе, в лесу. Хозяйством обзавёлся, жену из города привёз — вдову Акулину с двумя детьми. Вскорости ещё двое народилось. А как в третий раз Акулина забрюхатила, так и рухнуло счастье Кузьмы. Меньше чем за год всё богатство утекло. Сначала двух стельных коров медведь задрал, потом урожай на лесном поле кабаны потравили, а следом пожар на хуторе случился. Конюшня сгорела с лошадью, курятник да сараюшка, где Кузьма мастерскую обустроил. На воле-то он резьбой по дереву занялся. И ходко дело пошло — гребни и шкатулки его даже городские купчихи не брезговали покупать. Так всё, что он к ярмарке готовил, в пепел обернулось. Хорошо, изба не занялась. А пока муж пожар унимал, Акулина со страху раньше времени разродилась, да и померла. И остался Кузьма с пятью детьми, мал мала меньше. На последние деньги козу купил, берёг её пуще глаза, но и коза вскорости пропала. Кинулся Кузьма на поиски, да только рожки и ножки под ракитовым кустом нашёл — ровно в насмешку ему оставили.
— Обидел он кого-то из лесных, — глубокомысленно сказал Водяной. — Узнать бы, кого? Да уговорить ещё одну кляузу на вора нашего написать.
— Узнаю, хозяин! — истово пообещала водяница. — Всё, как есть, узнаю!
***
Мельник Силантий долго ходил вокруг загона из ореховых жердей, внутри которого паслись пять упитанных коров с тремя телятами и огромный, медлительный бык. Все необычной масти — сизые, как рыбья чешуя, с лунно-прозрачными рогами.
— Вот, отведай, сосед, — Кузьма подал гостю крынку, полную голубовато-белого молока. — Мальцы мои третий день пьют за милую душу. Младшенький на глазах выправился, а ведь я, грешным делом, уже домовину ему сколачивал.
Силантий осторожно пригубил молоко, хмыкнул, вытирая седые усы.
— Сытно, спору нет. А только напрасно ты с речным хозяином усобицу затеял, Кузьма. Ты как дальше жить собираешься? Одно молоко пить будешь? И умываться молоком? И порты в молоке стирать? Тебе ведь теперь к воде ходу нет. Ты пойми, дурья башка, водяники не только в реке водятся. В колодце, в озере, да хоть в луже! Везде свои водяники, а над ними старшой — речной хозяин.
— Говорят, ты с ним знаешься, — Кузьма жадно подался к мельнику. — Научи, как его одолеть? Я отслужу, не сомневайся! Что скажешь, то и сделаю.
— Не научу, и не проси! — Силантий замахал на него руками. — Я Водяному на верность присягал. Хочешь, чтобы мою мельницу половодьем развалило, а меня заживо раки обглодали? Сам заварил эту кашу, сам и расхлёбывай. Одно посоветую: верни стадо, покамест луна на убыль пошла. Водяному об эту пору из реки выходить тяжко. А как начнёт луна расти, так он к тебе по ночам являться будет, все жилы вытянет.
— И на его силу управа найдётся, — Кузьма насупился. — Приползали уже, весь порог тиной испакостили. Судом грозились. Ну, пусть попробуют доказать, что это не моя скотина.
— Докажут, не сомневайся. Сами коровы тебя и выдадут. Им ведь только отомкни загон — мигом в реку умчатся.
Кузьма усмехнулся и молча откинул жердь, перегораживающую проход в загоне. Бык лениво повернул на шум лобастую голову. Остальные продолжали спокойно щипать траву.
Мельник присмотрелся к мирно пасущемуся стаду. На шее у всех животных были повязаны верёвки с хитро вывязанными узлами.
— Это кто же тебя научил? — спросил он.
— Да есть такие, кому водяной хозяин не указ. — Кузьма вернул жердь на место. — Ладно, не хочешь помогать, и без тебя справлюсь.
Мельник хотел было высказаться по поводу остолопов, которые в разборки нечистой силы влезают, да с двух сторон и огребают, но передумал. Перед ним стоял седой не по возрасту, иссохший от горя мужик, а за его спиной на крыльце избы жались друг к другу оборванные, такие же исхудавшие ребятишки. Старшая девочка нянчила завернутого в старую отцовскую рубаху младенца.
— Верни коров, сосед, — сказал Силантий. — Тебе ещё есть что терять.
— Больше я ничего не потеряю, — жёстко ответил Кузьма. — И никого.
***
Анчутка не любил летать через Нечай-реку — ни гусем, ни сорокой. Водяной хоть и не винил его в глаза за ссору с Лешим, но и не упускал случая устроить озёрному бесу пакость. Высоко полетишь — нашлёт ветер, да такой, что крылья выворачивает. Низко полетишь — волнами захлещет. А как не летать, ежели ты посыльным при судье двух уездов состоишь? Через мост бегать долго, да и тролли каждый раз мзду требуют.
И ведь никто Анчутку не принуждал, сам на эту службу вызвался, чтобы все судебные новости первым узнавать.
— Печать носи, — посоветовал Хризолит. — На хвосте. Чтобы все видели, что ты при исполнении. Мигом зауважают.
Анчутке эта идея понравилась. Мидир Гордеевич просьбе беса удивился, но всё же прилепил ему на хвост сургучную печать с двуглавым орлом. И только услышав, как Хризолит с Диланом давятся смехом, Анчутка сообразил, в чём подвох. Печать-то силу имеет! С припечатанным хвостом не то что обличье сменить, даже глаза торговке на базаре отвести не получится.
— Друг называется! — бурчал Анчутка, пока Дилан отколупывал с него печать. — Вот как чуял, что научит тебя этот змеёныш дурному!
— Кто бы говорил! — огрызнулся Хризолит. — Сам давеча с лотка связку баранок стянул. Я-то всегда за себя плачу.
— Платит он!
