Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная
--
Пока крутились жернова правосудия, их маленький, искалеченный мирок пытался зализать раны. Артема и Елену доставили в одну из лучших московских клиников, известную своей травматологией и пластической хирургией. Алиса, не считая денег, обеспечила им палаты повышенной комфортности и лучших специалистов.
Анна навестила их на третий день. В палате у Артема пахло антисептиком и тишиной. Он лежал, прикованный к капельнице, и смотрел в потолок. Его плечо было забинтовано, лицо осунулось, но самое страшное были его глаза — пустые, потухшие, в которых не осталось ни тени того язвительного цинизма, что был его защитой.
— Артем, — тихо позвала она, подходя к кровати.
Он медленно перевел на нее взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд.
— Анна... Я... прости.
— Тебе не за что просить прощения, — она села на край кровати и взяла его здоровую руку. Его пальцы были холодными и безжизненными. — Ты спас нас. Твой сигнал, твоя флешка... Это был наш единственный шанс.
— Я привел их к вам, — прошептал он, отвернувшись к стене. — Он... он нашел меня через старые каналы. Сказал, что если я не помогу выманить Макса, он убьет мою сестру. Я знал, что это ложь, знал, что он ее уже нашел... но я испугался. Я всегда всего боюсь.
— Ты не испугался в самый важный момент, — настаивала Анна. — Ты выбрал сторону. И это требовало огромной храбрости. Большей, чем у любого из тех солдат.
Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза.
— Что теперь будет со мной?
— Теперь ты будешь жить, Артем. Свободным человеком. Мы все будем.
Палата Елены была полна ее энергии, несмотря на боль и лекарства. Она сидела, подпертая подушками, и одной рукой набрасывала эскиз в блокноте. На столе стояла огромная корзина фруктов от Алисы.
— А, гостья к нам пожаловала! — крикнула она, увидев Анну. Ее голос был немного хриплым от боли, но ирония в нем звучала все так же ярко. — Заходи, полюбуйся на калеку. Говорят, кисть теперь будет как у тряпичной куклы. Новая техника рисования. Назову ее... «постимпрессионизм под обезболивающими».
— Елена, не говори так, — взмолилась Анна, подходя и видя сложную конструкцию из шин и бинтов на ее правом плече.
— А что? Правда глаза колет. Зато левой рукой научилась держать вилку. Прогресс налицо. Как Егорка?
— Держится. Спрашивает про тетю Лену.
На мгновение маска цинизма спала с лица Елены, и Анна увидела в ее глазах неподдельную нежность.
— Передай пацану, что его тетка скоро придет и нарисует ему дракона размером со стену. Одной левой. Будет уникально.
Светлана, не получившая физических травм, стала тем цементом, что скреплял их рассыпавшийся мир. Она взяла на себя помощь в заботе о Егорке, чья психика получила тяжелейший удар. Мальчик замкнулся, начал заикаться, по ночам его мучили кошмары. Анна окружила его всепоглощающей заботой, не спав порой от ночных вскрикиваний. Светлана часами сидела с ним, читала сказки, проводила сеансы легкой медитации, пытаясь очистить его ауру от скверны, которую принесло с собой то страшное утро. Она же, вместе с Алисой, занималась организацией их временного жилья, пока их собственная квартира оставалась местом преступления.
Алиса использовала все свои цифровые и человеческие связи, чтобы обеспечить им не только безопасность, но и легальное прикрытие. Идея с «Лавкой Судьбы» из мечты превратилась в стратегическую необходимость. Пока Анна и Максим давали показания, Алиса в срочном порядке оформила юридическое лицо, зарегистрировала торговую марку и, используя старые, не связанные с ее основной деятельностью каналы, сняла и отремонтировала то небольшое помещение в одном из переулков старого Арбата. Она прописала там всех — Максима, Анну, Елену, Светлану, даже Артема, обеспечив им легальный адрес и видимость законопослушной, творческой деятельности.
--
Через две недели, когда основные следственные действия были завершены и печать с их квартиры сняли, им разрешили вернуться домой. Возвращение было странным и горьким, похожим на вскрытие старой, незажившей раны.
Они стояли на пороге. Дверь, которую когда-то взламывали люди Орлова, теперь была новая, но от этого не становилось легче. Воздух в прихожей был спертым и чужим, пах пылью и остывшей жизнью. Все вещи были на своих местах, но ничто не стояло так, как они привыкли. Следы грубого обыска виднелись повсюду — сдвинутая мебель, вскрытый сейф в кабинете Максима, пустые полки, где когда-то лежали их семейные альбомы (их, видимо, забрали как «вещдоки»).
Егорка, войдя в свою комнату, замер на пороге. Его игрушки лежали в беспорядке, любимый плюшевый медведь валялся на полу. Мальчик расплакался, вырвался из рук Анны и забился в самый темный угол большого платяного шкафа, отказываясь выходить.
— Я боюсь, мама! Я не хочу тут! — рыдал он, его маленькое тело содрогалось от спазмов.
Анна опустилась на пол рядом со шкафом и, не пытаясь его вытащить, просто начала тихо говорить. Говорить о том, что плохие люди ушли и больше не вернутся. Что папа их всех победил. Что они снова дома. Она просидела так почти час, пока рыдания не стихли и уставший от страха и слез Егорка не уснул прямо на полу, среди висящей одежды.
Максим стоял в дверях в детскую, и на его лице было написано такое глухое, безысходное отчаяние и чувство вины, что Анне захотелось подойти и обнять его, чтобы утешить. Но она не могла. Слишком многое стояло между ними — не только его ложь, но и ее собственная боль, ее страх, ее неспособность забыть образ «Вулкана», который методично разрушал ее жизнь.
Их совместная жизнь в этих четырех стенах, которые были свидетелями и их безоблачного счастья, и самой чудовищной лжи, стала новым, молчаливым испытанием. Они ходили по квартире, как призраки, двигаясь по разным, не пересекающимся орбитам. Они научились слышать шаги друг друга и подстраиваться, чтобы избежать встречи в коридоре. Ночью Анна спала с Егоркой в детской, укладываясь рядом с ним на узкой кровати, а Максим — в гостиной на жестком диване, уставившись в потолок.
Их общение свелось к обмену короткими, необходимыми фразами, как у двух соседей по коммуналке:
«Завтра в восемь заберу Егорку из садика».
«Счет за электричество пришел».
«В холодильнике кончилось молоко».
Эта ледяная стена недоверия была, возможно, тяжелее, чем прямой конфликт. Конфликт — это жар, огонь, который можно потушить. А это была вечная мерзлота, медленно проникающая в самое нутро.
Перелом наступил спустя неделю такого сосуществования. Анна не выдержала. Ее нервы, и без того натянутые как струны,
