Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная
Она встала, накинула халат и вышла. Он сидел на диване, уставившись в выключенный телевизор, его лицо в свете уличных фонарей выглядело изможденным и постаревшим.
— Мы не можем так продолжать, Макс, — сказала она, и ее голос прозвучал хрипло от невысказанных слов.
Он вздрогнул, словно его ударили током, и медленно повернул к ней голову.
— Я знаю, — его ответ был тихим, полным капитуляции.
— Что мы будем делать?
— Я не знаю, — честно признался он, опуская голову. — Я каждый день просыпаюсь и думаю, как заслужить твое прощение. Как повернуть время вспять. И понимаю, что это невозможно. Некоторые вещи нельзя простить. Некоторые раны не заживают бесследно.
— А ты не просил прощения, — тихо, но четко сказала она. — Ты просто... был рядом. Все эти недели. Дрался за нас в лесу. Рисковал жизнью. Молча терпел все эти допросы. Молча лежал на этом диване.
— Потому что это единственное, что я могу сделать! — его голос внезапно сорвался, в нем прорвалась вся накопленная боль. — Любить тебя и защищать. Даже если ты никогда не сможешь полюбить меня снова. Даже если ты будешь смотреть на меня и видеть только агента «Вулкана». Я буду стоять на этом рубеже. Потому что другой жизни у меня нет. Потому что ты и Егорка — это все, что у меня есть.
Она села в кресло напротив него, обняв себя за плечи. В комнате было прохладно.
— Я не знаю, что я чувствую, Макс. Искренне не знаю. Иногда я смотрю на тебя, когда ты играешь с Егоркой или пытаешься что-то починить на кухне, и я вижу того мужчину, который когда-то чинил мой ноутбук в кафе. Который учил меня стрелять в тире, смеясь над моей неуклюжестью. Который смотрел на меня так, как будто я — единственная женщина на свете. А иногда... особенно ночью... мне кажется, что я просыпаюсь, а рядом со мной в постели лежит незнакомец. Человек, который годами вел двойную жизнь, который мог в любой момент... И мне становится так страшно, что я готова бежать. И я чувствую себя сумасшедшей.
— Ты не сходишь с ума, — он горько улыбнулся, и в этой улыбке была бездна печали. — Ты просто видишь меня всего. И хорошего, и плохого. Ложь и правду. Агента и мужа. Я не прошу тебя это забыть. Это было бы неправильно и... недостойно тебя. Я просто прошу... дай мне шанс. Не простить. Просто дай мне шанс показать, кем я хочу быть. Отныне. Каждый день. Для тебя. Для нашего сына.
Она молча смотрела на него, и впервые за долгие недели позволила себе не копаться в прошлом, не пережевывать старую боль, а посмотреть в будущее. Одинокое будущее без него? Будущее, в котором она одна будет растить травмированного ребенка, опираясь лишь на помощь друзей? Или будущее, в котором есть этот сильный, сложный, совершавший чудовищные ошибки, но бесконечно преданный им с Егоркой человек? Человек, который, как и она, прошел через ад и вышел из него сломанным, но не сломленным.
Они были двумя половинками разбитого сосуда. Можно было попытаться склеить его, и он стал бы целым, но швы всегда были бы видны. А можно было оставить осколки и пытаться жить с дырой внутри. Но она помнила его объятия в снегу. Помнила, как он стоял перед дулом пистолета Орлова. Помнила, как его голос, полный веры в нее, вел ее через лабиринт вероятностей.
— Давай начнем заново, — прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим. — Не с чистого листа. Слишком много написано на старом. Слишком много крови и слез. Но... давай попробуем перевернуть страницу. Вместе. Не сразу. Не сегодня. Но... попробуем.
Он смотрел на нее, и в его глазах, помимо усталости и боли, зародилась надежда. Такая хрупкая, такая незащищенная, что она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть ее.
— Я сделаю все, Анна. Все, что в человеческих силах. Я буду тем, кем ты захочешь меня видеть. Я буду носить камни, если понадобится. Только дай мне этот шанс. Я сделаю так, чтобы ты никогда не пожалела об этом решении.
Это не было мгновенным примирением. Не было страстных объятий и поцелуев, стирающих все грехи. Это было началом долгой, трудной, кропотливой работы. Работы по восстановлению не дома — его стены можно было починить, — а доверия. Того самого хрупкого хрусталя, что был разбит вдребезги.
Они начали с малого. С совместных завтраков. Сначала это были неловкие трапезы под аккомпанемент звoнa ложек о тарелки. Потом они начали обсуждать планы на день. С прогулок втроем с Егоркой в ближайшем парке. Мальчик, видя их вместе, понемногу начал оттаивать. Его заикание стало реже, по ночам он просыпался уже не так часто. С разговоров по вечерам, когда Егорка уже спал. Они сознательно не касались прошлого. Они не вспоминали ни Орлова, ни «Вулкан», ни слежку. Они говорили о будущем. О «Лавке Судьбы». О том, как идет реабилитация у Елены. О том, как Артем, выписавшись из больницы, уехал к сестре в другой город, чтобы прийти в себя. О том, каким человеком они хотят видеть Егорку. О книгах, о фильмах, о простых, бытовых вещах, которые когда-то составляли ткань их нормальной жизни.
Максим официально уволился из органов. Официальная формулировка — «по состоянию здоровья». Неофициально — и он, и система понимали, что пути назад нет. Ни он не мог доверять системе, которая породила Орлова, ни система не могла доверять ему, взбунтовавшемуся солдату. Он использовал свои выходные пособия и все сбережения, чтобы стать полноправным соучредителем «Лавки Судьбы». И оказалось, что его аналитический ум, умение планировать, распределять ресурсы и работать с людьми были как нельзя кстати в запуске небольшого, но амбициозного бизнеса. Он занимался всем, что было не под силу творческим натурам Анны и Елены — договорами, закупками материалов, рекламой, общением с чиновниками.
И понемногу, день за днем, лед тронулся. Анна ловила себя на том, что за завтраком она улыбается его неуклюжей шутке. Что вечером, слушая, как он рассказывает о проблемах с поставкой редкой породы дерева для рам, она думает не о «Вулкане», а о своем муже, с энтузиазмом погрузившемся в новое дело. Она видела, как он с невероятным терпением учится отличать акрил от масла, как он
