Господин следователь 12 - Евгений Васильевич Шалашов

— В снеговика?

— В снежную бабу, — хмыкнул я. — Слышала песню — Слепили бабу на морозе, руки-ноги-голова? И доживет ли до весны такая краля? Если бы замерзла, так до весны бы ты точно не дожила.

Ефросинья только глазами заморгала. Правильно, откуда она могла эту песню слышать? И я бы ее не знал, если бы один из друзей отца не был поклонником группы «Воскресение».

— Стряпать умеешь? — поинтересовался я. Глупый вопрос. Женщина (трудновато мне слово баба дается) из деревни и стряпать умеет, и все прочее. Но Фрося стала перечислять:

— Щи умею, кашу, пироги пеку…

— Хватит. Верю, — отмахнулся я. Уточнил: — Помимо стряпанья еще воду носить, полы мыть, дрова носить. Еще тебе придется в лавку ходить, провизию покупать, баню топить.

— Так это само собой, не велика работа, — удивилась Ефросинья. — Коза во дворе блеет — ей там не холодно?

— Не холодно. Сарай для нее специально утеплили. Кормить ее надо, а вот доить нет.

— Мне уже сказали, — совершенно серьезно ответила женщина. — Дескать — следователь человек молодой, умный очень порядочный. Юбку тебе задирать не станет, невесту любит. Но есть у него заскок — козу в сарае держит, от которой молока нет. И кота своего балует — а рыжий зажрался, мышей не ловит.

— На кота моего не наезжай! — строго сказал я. — Кузя — он многих людей получше.

Ефросинья спохватилась.

— Ой, прости барин…

— Это ты про заскок или про что?

— Так как мне сказали, так я и повторяю.

Я отмахнулся. Правильно народ говорит. Держать козу, которая не дает молока? Вон, даже наши гимназистки из Мариинки обзаводятся дойными козочками, доить учатся. И трудотерапия, и свежее молоко, двойная польза

— Я и сам знаю, что Манька — это заскок. А вот про Кузьму — это зря. Мышей он ловит. Но, голубушка, если желаешь у меня работать — придется тебе с моими заскоками смириться. И козу кормить, и кота баловать. Поверь — эти заскоки еще не самое страшное.

— Так на то барская воля, — выдохнула кандидат в прислугу.

Сам знаю, что барская воля. Был бы я мужиком, у которого два медяка в кармане, так давно бы такую козу под нож пустил. Пользы нет, а расходы, пусть и не слишком большие, но лишние. Но у меня и серебро водится, и золото, так что, присутствие козы на своем кошельке не отражается.

— А что еще народ про меня говорит?

— Так много что говорят. Мол — молодой, честный. И добрый еще… А добрый — это я сама поняла.

— Это ты о том, что я тебя в дом занес, чаем горячим напоил? Нет, Ефросинья, это не доброта. Сама посуди — померла бы ты у меня во дворе, а мне потом возись — родственников ищи, о кладбище беспокойся. Проще тебя отогреть, чем на похороны тратиться.

— Шутник ты барин, — покачала головой Фрося. — Еще говорили, что у тебя кухарка была — девчонка сопливая. Она-то тебе козу и привела. А потом она тебе сестрой оказалась, пришлось в гимназию отдавать. Умная она оказалась для нашей гимназии, хоть и вредная. Так ты ее в Питер отправил, к родителям.

Ладно, что не коза сестрой оказалась. А вредная — тут я согласен. Но скучно мне без этой вредины.

Деловые вопросы можно позже решить. А я есть хочу. Наверняка, и моя будущая кухарка тоже.

— Из еды у меня нынче только картошка, — сообщил я, водружая на нагревшуюся плиту сковородку. Вздохнул: — Были соленые огурцы, но я их уже слопал. Завтра в лавку пойдешь — купишь, что нужно. На хозяйство я тебе деньги оставлю.

— У меня котомка во дворе осталась, — спохватилась Ефросинья. — Я с собой сухари ржаные брала, осталась пара.

Женщина порывалась выскочить во двор — как была, босиком, но я заставил ее сунуть ноги в опорки от валенок, оставшиеся не то от Татьяны, не то от Натальи. Еще сообщил:

— Уборная у меня в сенях, слева.

Наверняка в туалет хочет, а спросить стесняется.

Судя по тому, что в сенях заскрипела дверца, угадал. Потом стук дверей, а будущая кухарка появилась с котомкой.

— Руки мыть — там, — кивнул я в строну рукомойника. — С мылом.

— С мылом? — недоуменно спросила женщина, но руки мыть пошла. Ухватив с полочки кусок душистого мыла, принюхалась, покачала головой — не то с осуждением, не то с изумлением. Дескать — и чего это баре жируют?

Пока женщина мыла руки, разложил картошку по тарелкам, вынес в свою столовую, которая еще и гостиная. А она присовокупила свой взнос — два черных сухаря.

— Сегодня ты у меня вроде гостьи, — предупредил я. — Поэтому, едим вместе, но в будущем — ты меня здесь кормишь, сама на кухне.

— А я могу и прямо сейчас на кухню уйти, — заявила Ефросинья.

Ишь ты, гордая. Но мне нравится.

— Я же сказал — сегодня ты гостья. Гость за одним столом с хозяином садится, а прислуге не положено. Если не передумаешь, станешь прислугой, но завтра.

Ефросинья закусила губу и принялась есть. Похоже, изголодалась баба. Она, от своих щедрот, предложила мне один из сухарей, но я не рискнул. Уж очень он страшно выглядел. Размачивать неудобно, а хрупостеть, как моя сотрапезница, зубы жалко.

А ведь нам маловато, на двоих-то. Я ж не рассчитывал, что у меня за ужином гости будут. Ладно, мы с ней еще чаю попьем. Сахар у меня есть, еще какие-то окаменевшие печенюхи завалялись. Выкинуть собирался, а теперь, пожалуй, можно гостье скормить.

— Пошли самовар ставить, — сказал я. — Покажу, что к чему. А то посмотришь — что где лежит, проще так будет.

Поставить самовар не проблема, а Ефросинья предложила «ноу-хау» — засыпать в трубу не холодные угли, а горячие, прямо из печки. Ишь, а чего я сам до такого не додумался?

В ожидании самовара спросил:

— Жалованья какое просить станешь?

Ефросинья растерялась

— А я и не знаю, сколько просят. Может, рубля два? Если два, так я очень довольна буду.

Точно, что баба из деревни. Другая бы твердо сказала — рубля три, а то и четыре. Аньке, в бытность ее кухаркой, платил семь, хотя она и стоила все двадцать.