Господин следователь 12 - Евгений Васильевич Шалашов
— Оу!
Получилось, почти как вау, что любят произносить девчонки в моем времени, но Сергей Петрович остался удовлетворен.
— Она из Рюриковичей, но не из князей.
Я снова кивнул.
— Да-да, достойных людей немало. Дмитрий Овцын, он тоже из Рюриковичей.
А других-то я и не знал. Но Овцына — участника экспедиции Беринга, историки знать обязаны.
— Мария Сергеевна — из рода Заболоцких. Только, не Заболотских, и не из Зооболотских, а именно из Заболоцких. Увы, в последние годы ее род почти разорился, сама вышла за меня замуж почти бесприданницей. Детей у нас нет, поэтому, нам хватало. Но тут, скоропалительно умирает ее двоюродный дед — полковник, герой войны восемьсот двенадцатого года. Он проживал в Боровичах, имение продано за долги. Когда Никита Степанович умер, оказалось, что он указал своим наследником внучатую племянницу. По правде-то говоря, мы хотели отказаться от наследства. Дом полуразрушенный, но к счастью, долгов уже не было. Подумали — да и согласились. Сам дом уже не продать, но за землю немного выручили, а еще оставалось убранство. Вы обратили внимание на полы в вестибюле?
— Обратил.
— Этот мрамор вывезен из дома полковника Заболоцкого, да и мебель, которая в моем доме, бронза, все прочее — все оттуда же. Кованая лестница — вообще чудо. Сначала все это просто лежало в моем новгородском доме, я собирался выстроить новый, а когда, по милости вашего батюшки, остался без должности, на которую рассчитывал…
— Сергей Петрович, — перебил я хозяина, — мой батюшка здесь совершенно не при чем. Вы сами знаете, что кандидатов на должность вице-губернаторов представляет сам губернатор, а то и министр, но утверждает назначение государь. Мой батюшка вообще не собирался становиться вице-губернатором, у него были другие планы, но если государь скажет, что надо, то батюшка ответит — есть.
— Но ваш родовой дом в Новгороде, там же имение…
— Так имения у нас и в других губерниях есть, — пожал я плечами. — Дома, имения, а батюшка нынче живет на съемной квартире, пусть он и товарищ министра.
Что-то мне самому стало жалко Чернавского-старшего. Бедный, мыкается по съемным квартирам.
— Сергей Петрович, — спохватился я. — Вы лучше про ожерелье расскажите — очень интересно.
— А, ну да, — спохватился и Игнатьев. — Ожерелье мы отыскали в лаковой шкатулке. Продавать мы его не собирались, но показали сведущим людям. Я специально в Москву ездил, показывал старым ювелирам. Оценили его в три тысячи рублей.
— Три тысячи? — засомневался я. — А почему так дорого?
— Три — это та цена, которую нам дадут сразу, — усмехнулся Сергей Петрович. — Можно подыскать покупателя — дадут и пять, а то и десять. Но это, если продавать у нас. В Европе его оценят дороже. Цепочка, золотая оправа, рубины, сапфиры. Но это не главное. Главное, что его изготовил сам Бемер.
— Сам Бемер? — сделал я изумленный вид, хотя впервые в жизни услышал имя этого ювелира.
— Именно так. Колье помечено его личным клеймом — три буквы C. A. B. в овале с лилиями. Что означает — Charles Auguste Boehmer. А Шарль Бемер был ювелиром королевы Марии-Антуанетты. Как она оказалась у полковника — мы не знаем.
Да, понимаю. Просто антикварная вещь стоит одну цену, а вещь с историей — гораздо дороже. Этак можно и саму французскую королеву притянуть. Но я продукт двадцать первого века. Знаю, какое количество картин великих художников выходит из мастерских студентов Академии художеств, а уж сколько у нас Фаберже — это не в счет. Но все может быть. А колье могло оказаться у полковника очень просто — «затрофеил» во время взятия Парижа. Нет, будем считать, что полковник — человек порядочный и благородный, а колье ему подарила какая-нибудь пылкая парижаночка, за ночь любви. Что хорошо, так это то, что на колье имеется клеймо.
— Сергей Петрович, вы сможете нарисовать — как выглядело ожерелье?
Рисовать нам пришлось вместе. Игнатьев руководил, а я трудился. Когда продукт нашего совместного творчества лег на бумагу, Сергей Петрович крякнул:
— Наверное, вам лучше попросить мою супругу — она нарисует лучше.
Глава 14
Кандидатка в кухарки
Открыв калитку, привычно ответил на козье блеяние — «Манька, свои» и только тогда увидел, что у крыльца притулилась черная фигура, занесенная снегом.
Опыт подсказывал, что в такое время ко мне во двор с добрыми намерениями не приходят, кинул взгляд на поленницу — успею ли допрыгнуть? Еще мысленно выругал самого себя — револьвер-то, конечно, в столе оставил. Потаскал я свою игрушку с месяц, потом надоело.
Рука полезла в карман за свистком — хоть он-то на месте, но в перчатке неудобно, пришлось стаскивать. Ладно, если кто-то из парней неподалеку, а то — свисти, не свисти, не досвистишься. У нас не Санкт-Петербург, где городовые службу несут в пределах достижения свиста, провинция, в которой один городовой на весь город.
И так вот, держа в левой руке свисток, а правой приготовившись отражать удары, подошел поближе.
Мать честная! Женщина! Это не кухарка ли моя заблудившаяся? Наверное, снова наклюкалась, приперлась, а ключа-то у нее нет. Неужто замерзла по пьяной лавочке?
Нет, не она. И фигура иная, да и осанка. Не то девка, не то молодая баба, хрен его знает. В старом полушубке, в платке, да еще и в лаптях. Явно крестьянка, потому что в городе так не ходят.
— Голубушка, тебе чего? — как можно спокойнее спросил я, хотя меня пробирал колотун. Нервы, что б им пусто было.
— Я… — попыталась ответить женщина, но не смогла.
Скорее всего, явилась какая-нибудь жалобщица из деревни, в суд пойти побоялась, да и поперлась ко мне на квартиру. А мой адрес узнать — плевое дело.
— Нет, голубушка, нечего здесь сидеть, — строго сказал я, положив руку на ее плечо, а потом слегка дернул.
От моего движения женщина плавно упала на бок, в сугроб.
Она что, пьяная? Или больная?
Потом дошло, что женщина просто замерзла! Вот, только баб мне замерзших не хватало.
В критические ситуации в мозгу возникают мысли из того прошлого, которое еще не настало — звонить на «103» или на «112». Мол, женщину замерзшую нашел, заберите. А если, не дай бог, что с ней случится
