Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
Письма читателей я обычно прорабатывал быстро — по одной простой причине: их было много. Советские люди часто писали в газеты: искали справедливости, делились наболевшим, жаловались на начальство и местные власти. Если судить по количеству писем, недовольства в народе накопилось много, но пока оно, недовольство, канализировалось тихим образом, в эпистолярном жанре. Впрочем, встречались в ежедневной почте и явно антисоветские выпады, клевета и призывы. Но такие послания до меня не доходили — Катя собирала их и раз в неделю передавала визитерам из КГБ. Порой они, кстати, и сами заявлялись в отдел писем, случайным образом почту просматривали и что-то из ряда вон выходящее с собой забирали, чтобы на места переправить и свои региональные органы работой загрузить.
Я прежде всего на подпись смотрел: реальная ли, подлинный автор пишет или анонимка, замаскированная каким-нибудь несуществующим варщиком В. Ивановым. В моем случае письмо подделкой не выглядело. Подписали его пятеро, закорючки факсимиле выглядели по-разному и разными чернилами были сделанные. Должности выглядели правдоподобно, а с одним из подписантов я был не то что знаком, но о нем слышал: старший варщик целлюлозного цеха номер два, Герой Социалистического Труда Александр Александрович Парщиков. Да, Герои Соцтруда в газеты с претензиями писали редко. Обычно у них все и так бывало в шоколаде, а случались какие-то проблемы — их решали в рабочем порядке, на местах, на уровне райкома или в крайнем случае обкома. Чтобы Герой Соцтруда вдруг сам писал в газету как простой человек — такое еще поискать. Значит, сильно его допекло — или солидарность с товарищами проявлял. Еще письмо подписали варщик целлюлозы и председатель профкома цеха номер два товарищ Веретенников, лаборантка Пономаренко, секретарь комсомольской организации инженер Вихров и уборщица Лазутина. Фамилии и должности выглядели невыдуманными — да и вряд ли они таковыми могли быть, в соседстве с подлинным Героем Соцтруда.
Само письмо казалось, как часто бывает, когда авторов допекли, довольно сумбурным, все в нем было смешано в кучу, и это становилось еще одним доказательством его подлинности. «В апреле с. г. в нашем цехе были подняты нормы по выпуску основной продукции. Теперь для выполнения плана нам необходимо варить целлюлозы на двенадцать процентов больше, чем раньше, а как это можно, когда и без того на пределе. А не выполнишь план — премия тридцать процентов в минус всему цеху, то есть все мы беднее на треть становимся. И начальство наше на нас, простых рабочих, плюет с высокой башни. Распродаж импортных продуктов питания и промтоваров в цеху не было с Нового года, а сейчас июнь. И руководители завода, генеральный директор Самойлов и главный инженер Грубин, в цеху не были уже больше года, сидят в своих кабинетах и говорят, что с нашими проблемами к ним надо на прием записываться».
Было правда странно, что подобное письмо Герой Соцтруда подписал. Он в своем статусе мог с перечисленными проблемами лично к директору комбината пойти, и тот вынужден был принимать его с распростертыми объятиями, выслушивать и меры принимать. Или, может, кто-то использовал имя героя, чтобы подметное письмо сочинить? Словом, надо было ехать на место и разбираться. «Письмо позвало в дорогу» — существовала у нас, в советской печати, такая рубрика, очень популярная у широких народных масс. Конечно, всем было интересно прочитать, как журналист из центра, словно всезнающий демиург, прибывает в какую-нибудь пердь, разбирается в вопиющей ситуации и раздает всем сестрам по серьгам. Особенно приятно бывало народу, когда корреспондент раздавал моральные подзатыльники начальству.
Я схватил письмо и заглянул к Гиви. Кабинет главного редактора — не моему чета. Огромный, с дубовыми панелями, собраниями сочинений Ленина и Большой советской энциклопедией на полках, с портретом Ленина — инкрустацией карельской березой на стене, бархатным знаменем в углу за столом. С Гиви мы знакомы и дружим чуть ли не лет тридцать. После второго курса я пришел в «Леснуху» на летнюю практику. Гиви, хоть тогда ему еще и тридцати не было, уже работал редактором отдела информации. Я тогда накропал свою первую заметку о выставке «Интерпрессфото» на ВДНХ — он прочел, воскликнул: «Гениально, старик!», вычеркнул пару фраз и сам лично отнес информашку в машинописное бюро, чтобы побыстрей перепечатали на «собаке». Назавтра я увидел ее (и свою фамилию) опубликованной, получил гонорар восемь рублей и принес в отдел бутылку крымского портвейна, отметить. Так началась наша с Гиви дружба — которая длилась больше тридцати лет. Гиви умел дружить, ценить и помогать, и, поднимаясь выше по карьерной лестнице, меня за собой тащил. Правда, выяснилось, что руководить коллективом у меня выходило не очень, писать и править в единоличном формате получалось лучше. И вот теперь мой друг-грузин стал наконец главным редактором и мне выхлопотал должность спецкора при секретариате — синекура, если вдуматься, потому что я ни за что и ни за кого, кроме своих собственных писаний, не отвечал.
Довольно странными выглядели грузинские имя-фамилия в качестве главного редактора центральной газеты. В Союзе к представителям нацменьшинств на руководящих должностях относились настороженно, назначали редко — особенно не жаловали евреев, немцев, прибалтов, представителей закавказских республик. Общее начальственное мнение было: хочешь карьеру делать — езжай к себе в республику. Но вот Гиви ЦК на должность утвердило, и многие воспринимали это как знак умягчения национальной политики и чуть не символ поворота к переменам, свободе и демократии.
Гиви за своим начальственным столом просматривал свежие газеты.
— Входи, Сашенька, — замахал он мне. — Как дела? Как чувствуешь себя, как Настя?
Иногда в его обществе я чувствовал себя, словно попал на грузинскую свадьбу, радушную и хлебосольную.
— Все хорошо, старик, твоими молитвами. Вот, посмотри, — япротянул ему письмо. — Хочу поехать.
Он пробежал послание глазами и немедленно принял решение.
— Конечно, поезжай. Прямо сегодня сможешь?
— А что тянуть!
— Давай быстренько пиши заявление на командировку, недельки тебе хватит, я подпишу. Разберешься там во всем как следует, со свойственной тебе вдумчивостью и талантом. Получится — Самойлова лягни, очень он наглый в последнее время стал. — Самойлов был генеральным директором Котласского ЦБК, которого Гиви за что-то недолюбливал.
И сразу закипела обычная предкомандировочная суета. Я взял у Марии Максимовны бронь и побежал в кассы в «Метрополе» выкупить железнодорожный билет. Самолетом на комбинат лететь было неудобно, все ездили туда поездами. «Полярный экспресс» останавливался на станции Низовка на две минуты. С топонимикой там довольно странно обстояло — те, кто был в курсе, смеялись: отправляешься в командировку на Котласский бумкомбинат, но
