Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
— Двести коньячку, лимончик, сырную и мясную нарезку. И побыстрей, а то душа горит. И сдачи не надо.
Через две минуты она принесла искомое, погладила меня по плечу. Я сразу выпил две рюмки, одну за другой. Стало легче.
До поезда я уговорил графинчик. В вагоне СВ тоже не мешкая попросил проводника принести из ресторана бутылку. Куда-то ходить и кого-то видеть казалось невыносимым. В купе я, слава богу, оказался один и дал проводнику пятерку, чтобы никого ко мне по пути, по возможности, не подсаживали.
С финансами у меня никогда проблем не было. Если трудности с деньгами — всегда можно подрядиться, чтобы написать очерк для сборника «Гвардейцы пятилетки» о правофланговых лесной отрасли. Или накропать брошюру из серии «С именем Ильича» о передовых предприятиях — платили хорошо, бешеные тысячи. Иной раз получалось — девать деньги некуда. Хобби у меня не было, любовниц — тоже. К одежде я был равнодушен, как и ко вкусной еде. В преферанс не играл. Путевки на курорты Крыма и Кавказа и так давали за треть цены. За границу меня из-за Олеськи не пускали, даже в турпоездку в братскую Болгарию. А больше тратить в Союзе деньги было не на что. Разве что пить.
Из тонкого железнодорожного стакана я цедил коньячок, глядя, как угасают за немытым окном вагона долгие летние сумерки. Как странно, думал я, что в Советском Союзе, где запрещена любая эротика в кино, на телевидении и в книгах, где нет никакого полового воспитания в школах, настолько распространен промискуитет. Все спят со всеми. Иметь любовницу — норма. Случайные связи — в порядке вещей. На меня, кто секса на рабочем месте чурался, даже посматривали с удивлением и подозрением: а все ли у чувака в порядке? Нет, ну случались, конечно, по молодости и дикой пьянке приключения, но вообще я старался хранить жене верность. И вот результат. Общественная расхристанность, распущенность все же догнала меня. Ударила из-за угла, исподтишка. Не ожидал я, право слово, от своей супруги подобного.
Хотя и с дочерью нашей случилась подобная история. Аналогичная, если разобраться, по своей сути. То бишь — настоящее предательство. О племя Евино, лживое и порочное!
Олеська моя влюбилась в иностранца. Ну, влюбилась и влюбилась — это, слава богу, теперь не запрещено. Можно даже выйти замуж или жениться. И уехать за рубеж не возбраняется. Но зачем она, едва усвистала на Запад, стала раздавать интервью, как плохо живется в Союзе?! Как вообще тяжко чувствует себя всякий творческий человек в СССР! Меня еще приплела, судить начала: «Мой отец — бесконечно талантливый человек, который всецело поставил свой дар на службу мелочному и лживому воспеванию советских достижений». Да кто она такая? Художница — в двадцать четыре года! (Сейчас уже тридцать.) Ну и что она там, на Западе, в итоге сотворила? Где ее «Сикстинская Мадонна» или хотя бы «Подсолнухи»? Делает, тьфу, инсталляции, подумать только! Одну из них даже описывали, я сам слышал по «Голосу Америки»: сидит мужик в майке, в руке у него стакан водки, а перед ним телевизор, по которому нон-стопом демонстрируют речи генсека Порохова. Просто гадость какая-то, набор штампов на потребу западному неразборчивому обывателю: раз русский, значит, майка, генсек Порохов и водка. Почему водка? Я вот водку сроду не любил и пью коньячок. И жена моя, как выяснилось, его уважает — распивает с любовником. Надо же, жена мне изменяет. Как раньше нам с ней — обоим — изменила дочка. И нам, и Родине. Сделала на Западе свои широковещательные заявления. Олеська — о на что, не знала, что у нас с супругой будут в Союзе неприятности? Особенно у меня — бойца, как говорится, идеологического фронта? Что моя карьера после ее выходки накроется медным тазом? Знала наверняка. Но не придала значения. Наплевала, переступила. Слава богу, что времена уже достаточно либеральные и меня после ее выходки не посадили и даже с работы не поперли — но, совершенно понятно, путь в настоящие, большие газеты типа «Правды» оказался мне напрочь закрыт.
За окном вагона медленно темнело, бутылка пустела, я решил передохнуть и прилег на заботливо застеленную полку, прямо не раздеваясь.
Проснулся в три часа ночи, поезд шел с хорошей скоростью, за окном — темень, ни зги, ни огонька. Сна ни в одном глазу, во рту гадость, кошки ночевали. Страшно хотелось есть, но еды ни крошки, до открытия ресторана остается часов пять, зато на столе оставалось еще полбутылки коньяка. Что ж, как говорится, алкоголь — это жидкий хлеб. Можно продолжать. Поезд придет на станцию Низовка только в шестнадцать часов с копейками, у меня в дороге еще куча времени, чтобы сначала снова захмелиться, а потом протрезветь и привести себя в порядок. Впрочем, на местах пьяным корреспондентом «Лесной промышленности» никого не удивишь, они там еще и не такое видывали.
И я снова плеснул себе в стакан и с отвращением, преодолевая тошноту, выпил. Янтарный напиток упал в желудок, растекся по телу, мягко тюкнул в мозжечок. Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась.
Советский поезд еще чем хорош? Ты полностью выпадаешь из реальности. У тебя нет ни с кем связи, ты не слушаешь радио, не смотришь телевизор, не читаешь газет. Ты не знаешь, что там творится, снаружи. На станциях все было как всегда, и, проснувшись в очередной раз часов в одиннадцать, я спросил у бабки, что торговала у вагона, жареных пирожков. Получил их и расплатился через окно. В бутылке у меня грамотно оставалась ровно одна доза на опохмел души. Я выпил, поел, еще поспал и стал приводить себя в порядок.
Долго чистил зубы в вагонном сортире. Глазки после вчерашнего были маленькие, припухшие, и духан от меня, наверное, пёр — дай бог. Но главное — пьяным я не выглядел и себя не чувствовал, да и настроение, как ни странно, было великолепным. Вчерашние неприятности отодвинулись куда-то далеко-далеко, жена с ее выходкой уменьшилась до размера блохи или клопа. Будто бы я, словно великан, перешагнул и ее, и всю нашу жизнь и оставил в далеком прошлом. Наверное, нам в итоге придется развестись, но, может, это и к лучшему? Возьму и пущусь во все тяжкие!
У вагона на станции Низовка меня, конечно, встречали. Но не один сопровождающий, как обычно бывало, а двое. Первого я даже знал и вспомнил, когда он представился: Игорь Палыч Стрункин, зампредседателя профкома, толстяк,
