Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
Второе сообщение «белого ТАССа», имеющее к Союзу непосредственное отношение, рассказывало о новом выступлении — на этот раз в университете города Рино, штат Невада, — лидера советской оппозиции (как он сам себя именовал) Алексея Ковальского. Со слов корреспондента Ассошиэйтед Пресс «белый ТАСС» переводил на русский выпады-требования из его речи, произнесенной на английском: открыть границы СССР для свободной эмиграции и поездок по всему свету; освободить всех советских политзаключенных, томящихся в тюрьмах и ссылках; подключить, наконец, Советский Союз ко всемирной сети Интернет. Приводилась цитата: «Неужели дряхлым, престарелым вождям СССР неясно, что каждый свой день, который страна проводит без свободной политической конкуренции, без широкого обмена мнениями и информацией со свободным миром, она все глубже погружается в научную и технологическую отсталость, все глубже увязает на обочине мирового развития? Но нет, лидеры Советского Союза озабочены лишь одним: сохранением своей личной власти и привилегий на как можно более долгий срок».
Немедленно и президент США Байден подключился, прокомментировал выступление нашего диссидента в духе всемерной поддержки и повторил все те же требования, которые даже мне, с определенным моим свободолюбием, в зубах навязли: «Откройте границы! Отпустите политзаключенных! Допустите в СССР Интернет!» Он также высказался за то, чтобы расширить в отношении Советского Союза политику санкций. Здесь тоже ничего нового не было.
То, что о преступлениях «лесных братьев» мы в газете упоминать не будем, это точно — ЦК давно и неукоснительно решило эту тему всячески замалчивать. По поводу новых инсинуаций Ковальского тоже не моего ума дело, решать Гиви, может, он закажет нашему политобозревателю Вите Беклемишеву международную колонку по поводу очередных необоснованных требований и о том, как советским людям хорошо живется и безо всякого Интернета с его пропагандой секса, насилия, пошлости и вседозволенности.
Тут ко мне без стука, как у нас принято, вошла редактор отдела писем Катя Котлярская. У нас с ней сто лет хорошие отношения, с тех пор как она пришла к нам в «Леснуху» юной учетчицей и первокурсницей вечернего отделения журфака. Все это время я слегка с ней флиртую, мы травим байки, анекдоты, иногда выпиваем вместе. Порой я пошлепываю ее по попе, целую в щечку — но не более того. И она мою никуда не целящую дружбу ценит, тем более что сама давно и безнадежно замужем и мама двух сыновей-студентов. Благодарна она мне и за то, что я ее подчиненных, молоденьких учетчиц, как она выражается, «не порчу». А то много у нас желающих под предлогом передачи журналистского опыта запустить девчонкам под юбчонки руку и кое-что другое.
— Свежая почта! — пропела Катя, шлепая мне на стол увесистую пачку читательских писем — которые она по своему разумению расписала для ответа и дальнейших действий мне. В благодарность за хорошие отношения и всегдашнюю поддержку на редколлегии она, минуя отделы или секретариат, самые лакомые и интересные письмеца сразу мне размечает — как возможную основу для командировок или публицистических обзоров.
К читательским письмам в советской прессе отношение сохранялось особое. На каждое из них в отделе писем заводится специальная карточка, на каждое нужно ответить и/или в соответствующую инстанцию переслать. Всей технической работой занимаются учетчицы — восемнадцати — двадцатилетние девы, которые или на журфак мечтают поступить, или срезались по первому разу, или учатся на вечернем. Молодые, лакомые, свежие, они часто становятся добычей умудренных мэтров, которые учат их азам журналистики и кое-чему еще. Благодаря подобной закалке девы быстро вырастают, выпархивают от нас, а потом возможны варианты: от удачного замужества до журналистской карьеры где-нибудь в центральном издании. Иногда доводится встречать их, умудренных, где-нибудь на ответственных пресс-конференциях: «Александр Иваныч, вы меня помните? Я в «Леснухе» в таком-то году учетчицей была».
— Спасибо за почту, дорогая! — я притянул Катю к себе и с чувством поцеловал в шейку.
— Уйди, охальник, — отмахнулась она, — мурашки от тебя по всему телу.
Нравы в редакции царили свободные, оставалось только следить за собой, чтобы они в какой-то момент не становились у тебя с кем-то чересчур свободными.
— Выпьешь кофейку со мной? У меня растворимый остался. Чайник только вскипел.
— Не, работы много, дальше пойду разносить. Посмотри там письмо из Коряжмы, я его тебе первым положила. Коллективная жалоба, на злободневные темы.
— Мерси тебе мое горячее и большое, с кисточкой.
Катя вышла, а я налил себе кипятку, насыпал кофе. Примерно два раза в месяц у нас в редакции раздавали заказы, и растворимым мы были обеспечены. После реформы сельского хозяйства, которую наши власти худо-бедно затеяли в конце восьмидесятых, ситуация с продуктами питания в стране наладилась. Не проблемой стало даже в самом захудалом сельпо купить мясо-гречку-масло-яйца. Но вот с колониальными, так сказать, товарами сложности оставались. Или даже нарастали. Из-за санкций трудно было достать кофе или, к примеру, индийский чай. Редкостью оставались бананы, а ананасы и манго я с начала девяностых не видывал. То же самое и с одежкой. Финская обувь и парижские духи ценились еще во времена моей ранней юности, с конца восьмидесятых, — однако теперь их не стало совсем, душиться приходилось одеколоном «Саша» или «Красной Москвой», на ногах носить продукцию «Скорохода» или «Красного треугольника». Кооперативные артели, лабавшие самодельную продукцию, ситуацию улучшали, но не слишком. Костюмы-рубашки-платья еще можно было в ателье пошить, и порой даже стильно получалось, а вот обувь достойную в Союзе мало кто сварганить мог. В лучшем случае — армянские обувные артели. Многие в Ереван чуть не специально ездили себе обувку закупить.
Я взялся за письмо, пришедшее из Коряжмы. В Коряжме размещался один из флагманов советской целлюлозно-бумажной промышленности, огромный Котласский комбинат, на котором около двадцати тыщ народу работало. Там я бывал по журналистским делам неоднократно, хорошо знал и руководителей производства, и некоторых рабочих и специалистов (естественно, передовых). Комбинат в том моногороде царил; все, кто там ни жил, рождались, учились, а потом долго-долго там
