Господин следователь 12 - Евгений Васильевич Шалашов

Эх, грехи наши тяжкие! Будь кто другой — посидел бы пару минут из вежливости, а потом предложил прийти завтра. По ночам спать нужно, а не болтать[1]. Но Михаил Терентьевич — не або кто, а человек, воевавший в Крыму.

Так что, придется тащить стаканы (рюмок-то у меня нет), отыскивать хоть какую-нибудь закуску. Что там у Татьяны в шкафчике? Только хлеб, да соленые огурцы — всего пара штук, потому что сами не солили, а брать на рынке кадушку нет смысла, вареная картошка — целый чугунок. А, можно луковку взять! Еще придется выходить в сени, там у нас сало. Имеется кадка с квашеной капустой, но она замерзла, а ковырять лень. Теоретически, можно порезать картошку и огурчики, добавить лук, залить постным маслом — будет салатик. В студенческие времена такая закусь бы на ура пошла! Но резать ничего не стану, и так сойдет.

— Можно бы просто и хлебушком обойтись, — заметил Федышинский, принимаясь разливать сразу по половине стакана.

Доктор выпил половину стакана, захрустел огурчиком, а потом принялся наворачивать сало. Я на такое геройство не способен, поэтому сделал глоток, ухватил луковицу.

Елки-палки, от меня же завтра будет луком разить! Но уже поздно.

Вообще, лук с чесноком люблю, но из-за того, что приходится постоянно работать с людьми — и в той реальности, и в этой, злоупотреблять остерегаюсь.

— Михаил Терентьевич, вы со мной посоветоваться хотели, — напомнил я. — Наверное, из-за своего горе-коллеги? Как там его — Елисеев?

— Это вы про лекаришку из земской больницы? — хмыкнул Федышинский. — А что с него взять? Все мы с чего-то начинали. Лучше уж попросите вашего друга — господина исправника, чтобы тот недоучку не трогал.

— А что, Абрютин его решил тронуть? — заинтересовался я. Я сам Василия видел за время праздников пару раз, но поговорить толком не успел. Еще он меня в гости зазывал, но я тоже так и не дошел. Надеюсь, Верочка не обиделась?

— Наш господин исправник потребовал, чтобы Елисеев ему свой диплом предъявил, теперь грозится, что отправит в губернское врачебное отделение требование, чтобы оно запретило Елисееву заниматься врачеванием.

— А я с ним согласен, — хмыкнул я. — Как вспомню, как он себя около тела Зинаиды Дмитриевны вел — сам бы у него диплом отобрал, а его куда-нибудь подальше отправил. Только не людей лечить, а кур доить.

— Кур доить — дело хорошее, — с одобрением кивнул Михаил Терентьевич. — Вот только, в земской больнице у нас всего три врача, а надобно шесть. В Череповец ведь со всего уезда больных везут. А Елисеев, худо-бедно медицинский факультет закончил. Хирургом ему не стать, коли трупов боится, но терапевт, со временем, из него выйдет. Конечно, если исправник бумагу на него напишет, его из Череповца уберут, но куда он пойдет? Ежели, в фельдшерский пункт, или в больницу в селе, так там только хуже будет. У нас-то ему хотя бы посоветоваться есть с кем — уездный врач Полозков у нас очень толковый, да и заведующий земской больницы Опарышев очень неплох. Так что, поговорите с Абрютиным. Пусть пожалеет парня.

— Подождите-ка, Михаил Терентьевич, — вытаращился я на эскулапа. — Вы же сами говорили, что Елисеева из врачей надо поганой метлой гнать?

— Мало ли что в запале можно сказать, — хмыкнул Федышинский. — Я сам, когда в первый раз ногу отрезал — кость раздробило, спасать уже нечего было, чуть в обморок не упал. Спасибо старшему лекарю, который мне оплеуху отвесил, а иначе бы брякнулся. Поэтому, полагаю, следует дать парню шанс, а не бить по башке.

Я только пожал плечами. Не уверен, стоит ли говорить с Абрютиным. Возможно, старый военный лекарь и прав. Елисеев, как медик, еще неопытен, надо учиться и учиться. Подумать нужно, потому как ужасно не хочется, чтобы начинающие врачи учились на мне.

— Так вы из-за Елисеева и пришли? — спросил я. — Скажу, что поговорить я поговорю, но обещать не могу. Елисеев, помимо того, что неумеха, еще и изрядный наглец.

— Да бог с ним, с лекаришкой-то этим, — отмахнулся Федышинский. Задумчиво посмотрев на бутылку, взял ее в руку, а потом решительно поставил на стол. — Пожалуй, что мне на сегодня и хватит…

— Михаил Терентьевич, а не заболел ли ты часом? — слегка обалдел я, от растерянности переходя на ты. Ладно, если доктор не пьет, но коли не допивает?

— Хуже, — изрек доктор. Посмотрев мне в глаза, сказал: — Я, Иван Александрович, влюбился.

— Фух, слава тебе господи, — выдохнул я с облегчением. — А я уж невесть что подумал. А коли влюбился, так чего в этом плохого?

— Плохого бы ничего не было, ежели, было бы мне столько лет, как и тебе, — сообщил Федышинский. — Ну, или хотя бы лет сорок… Только не говори, что любви все возрасты покорны. Это я и так знаю.

— Пойду-ка самоварчик поставлю, — решил я, поднимаясь из-за стола. — Ежели советоваться да о любви говорить, так это дело лучше под чай.

Под водочку тоже можно, но мы с господином доктором больше не пьем.

Татьяна молодец — оставила мне «эгоист» с водой, даже угли засыпала. Как чувствовала, что хозяин чайку захочет. А закипит мой самоварчик быстро, и кипятка на две чашки хватит.

Вернувшись, спросил:

— Так советоваться-то о чем? В любви, Михаил Терентьевич, советчиков не бывает.

— А не удивлен, что к тебе пришел? — поинтересовался Михаил Терентьевич, тоже переходя на ты. Но раз такой разговор пошел — то «выкать» нелепо.

— Так чему удивляться? — хмыкнул я. — Пришел и пришел.

Про себя подумал — если пришел ко мне, к сопляку, значит, больше поговорить ему не с кем. Или, на самом-то деле, доктору не совет нужен, а что-то еще, конкретное. Пожалуй, это вернее. Скажем, я бы поперся к кому-то, чтобы сообщить — дескать, влюбился? Да кому какое дело до моих чувств?

— Михаил Терентьевич, тебе с деньгами помочь? — поинтересовался я. — На свадьбу надо?

Сам прикинул — смогу ли выделить что-то доктору на свадьбу? Наверное, рублей пятьдесят, а то и сто, найду. А больше — мне уже жалко. Нет,