Господин следователь 12 - Евгений Васильевич Шалашов

— Здравствуйте, матушка, — поздоровался я с медсестрой.

Медсестра — это чисто условно, но мне так привычнее. Главное — вслух это не проговаривать. И матушкой ее назвал, потому что читал как-то, как обращаются к пожилым сестрам милосердия, уравнивая их с женами священников.

— Ой, здравствуйте, здравствуйте, — слегка испугалась женщина, завидев человека в чиновничьей форме. Подавив зевоту, торопливо пояснила: — Спала мало, вот, сомлела. У нас нынче хавос в больнице. Наших человек семь, из уезда еще человек пятнадцать привезли. Да еще сколько по домам распустили, не считала. Вчера доктора наши весь день ноги да руки гипсовали. Пришлось еще и Михаила Терентьевича просить, чтобы помогал. А ночью — кому утку подать, кого в уборную отвести, кому пить дать.

Сестра даже попыталась встать, но я усадил ее обратно, а еще и сам присел рядышком.

— Простите, матушка, что побеспокоил, — осторожно заговорил я. — Знал бы, что вы так устали, не пришел бы. Но у меня служба своя, вы уж простите.

Служба, это такая штука, что за нее все прощается.

— А вы ведь следователем будете?

— Следователем, — не стал я спорить. А зачем спорить, если оно так и есть?

— Чернавский, значит, а звать Иваном Александровичем, — хмыкнула женщина.

Ага, и тут меня тоже знают. Но следователь я один, не перепутаешь.

— А вас как звать-величать? — спросил я.

— А так и зовите — матушка. Меня все так зовут, кроме…

— Кроме одного маленького засранца, — сделал я вывод.

Сестра вытянула голову, осмотрелась, потом сказала:

— Засранец, нет ли, не моего ума дело.

— А я ведь фамилию не называл, — усмехнулся я, сделав вывод, что засранцем Елисеева считаю не только я, но даже медсестры.

— Так и не надо, — отмахнулась матушка. — Я поняла, о ком речь, но он врач, а я только сестра. Бог даст, станет и он приличным человеком.

Как знать, как знать. Ежели, явится ко мне господин Елисеев, начнет орать — я за себя не ручаюсь.

— А этот-то, которого засранцем нельзя называть, он как вас зовет? — полюбопытствовал я.

— А он никак не зовет. Просто — эй ты. Или — эй, старая.

Нет, точно, засранец.

— Вы чего пришли-то, господин следователь? — поинтересовалась женщина. — Вроде, у нас никого не убили, не зарезали.

— Мне надобно с Горбовым поговорить. Он в какой палате лежит, не покажете?

— С Горбовым? — наморщила лоб сестра. — Я по фамилиям-то не знаю, звать-то как?

Ешкин свет! А я ведь имя-то не спросил.

— Горбов, который с лбом проломленным лежит, а не с рукой или ногой, — начал объяснять я, но женщина меня перебила: — Так Лешка это, мастеровой. Только, ничего у него не пробито, а только разбито. И сотрясение мозга, так и то, небольшое. Виктор Петрович его сразу осмотрел, перевязку сделал. Отлежится, так денька через три домой и пойдет. В былое-то время две недели бы подержали, но местов у нас нет.

Ну Спиридон! Ввел ты меня в заблуждение. А я, как дурак, приперся, а мог бы сейчас какой-нибудь рассказик сочинить. А то и целую повесть, если повспоминаю.

— Помирать, значит, не собирается, — хмыкнул я. — А чего же он, хрюндель, полицейскому ничего не рассказал? А мы тут целое расследование затеяли.

Женщина, несмотря на усталость, расхохоталась, но быстро прекратила смех. Сказала:

— Так стыдно ему, вот и помалкивает.

— Натворил что-то, сам напросился, а ему в лоб засветили? — предположил я.

— Девка его приголубили. Маринка Павлова коромыслом по лбу дала, вот и стыдно, — пояснила сестра.

Забавно. От девки огреб. Но коромысло в руках женщины — страшное оружие. Хуже только пест, которым толкут зерно.

— Хотя бы за дело дала?

— Так вроде за дело, — пожала плечами матушка. — Лешка с приятелями Маринку подкараулил, когда она воду с реки несла, да снежком в нее залепил, нос разбил. Понятно, девка от боли да неожиданности на жопу брякнулась, вода разлилась. А тут еще кровь течет. Так Маринка от злости коромыслом и навернула. Потом, когда увидела, что лоб расшибла, да и сам Леха сознание потерял, испугалась, да убежала. А дружки Леху под руки, да к нам привели.

Хм… Вспомнилась вдруг картина Николая Фешина. Название подзабыл, но там изображена девушка, которая держится за разбитый нос, а рядом валяются ведра и коромысло. А напротив — великовозрастный урод, который ржет над своей шуткой. А, вроде и название «Неудачная шутка». Смотрел на картину и думал — девчонке бы взять коромысло, да этого козла по башке вдарить. Посмотрели бы, будет ему смешно или нет?

Еще Анька вспомнилась, которая в нос реалисту дала. Нет, есть ведь у нас женщины!

— Господин следователь, а я ведь глупости вам наговорила, — спохватилась сестра. — Ночь не спала, вот все и прорвало… Вы что же, девку-то теперь арестуете? Маринка-то с утра сюда прибегала, спрашивала — как он там?

— Да ну, матушка, за кого вы меня принимаете… — хмыкнул я, вставая с лавки. — Только этого не хватало, чтобы девчонок арестовывать. Наоборот, я ее похвалю. Я даже дело открывать не стану. Горбов жив-здоров, а то, что по лбу получил — сам дурак. Пусть радуется, что дешево отделался. Мог бы от такого удара и помереть, или здоровья лишиться. А девка молодец, все правильно сделала — дурака научила уму-разуму.

Возвращаясь из больницы невольно смеялся. Пожалуй, не стану я Спиридона ругать за дезинформацию. Пусть я и зря сходил, время потратил, зато повеселился. Конечно, не стоит веселиться на чужом несчастье — Горбов, все-таки, пострадал, но ведь могло быть гораздо хуже.

Опять мысленно похвалил незнакомую мне Маринку. Только, не пришлось бы ей теперь Леху в мужья брать… Но это уж пусть сама решает.

Глава 10

Первый блин комом

Вечером засиделся за очередным опусом о Крепкогорском. Переделывал рассказ, в котором великий сыщик «вычислил» русскую террористку, отсиживавшуюся за тайной дверью. Там не так и много дедукции, разве что, детектив обратил внимание на следы, которые может оставить шкаф, если его поставить на ролики и таскать туда-сюда, потом наш гений сыска насыпал пепел, чтобы убедиться в том,