Реликварий - Александр Зимовец
— Что с ним? — спросил Герман, указав на Бромберга.
— Тяжелое сотрясение, — ответила Пушкина. — Я его стабилизировала, магически. Несколько дней он так протянет, на моей подпитке. Не умрет, но и вряд ли очнется. А потом его нужно передать настоящим целителям, у меня силы не те, да и канал здесь работает…
Она развела руками.
— Хорошо, — Герман кивнул. — Вероятно, нам придется везти его в самоходе. Это ему не повредит?
— Нет, если он не будет биться головой. Нужно подложить что-нибудь. А в остальном… едва ли ему уже что-нибудь повредит.
Она развела руками, давая понять, что сделала все возможное.
— Хорошо, — Герман кивнул. — Спасибо вам, Виктория Львовна.
— Рада стараться… Герман Сергеевич, — произнесла она с ядовитой усмешкой и неодобрительно скосила глаза на Софью. Та слегка покраснела и тоже метнула в сторону Виктории неприязненный взгляд.
— Ульфрик, вы сможете расчистить это завал? — спросил Герман.
— Дык, ну а как же, куда деваться-то, — ответил гном, почесав затылок. — Сейчас приступим.
— У вас есть план? — спросил с интересом Воскресенский.
— Да, есть, — Герман постарался придать своему голосу столько уверенности, сколько возможно. — Мы сейчас преодолеваем завал, выбираемся на поверхность, движемся по направлению, которое определит там госпожа Ферапонтова. Находим основную камеру Реликвария, а в ней — артефакт, который позволит нам пробить дорогу к Великой Реке. Госпожа Ферапонтова уверена, что у нас хорошие шансы, верно?
Он взглянул на Софью в поисках поддержки. Та коротко кивнула.
— Да, шансы… — проговорила она. — Шансы отличные. Только нужно действовать сообща. У меня есть записи о ловушках, я помогу их обойти. Только нужно держаться вместе, вот и все.
— Звучит… очень просто, — произнес вампир, слегка наклонив голову набок. В его фразе определенно слушалось продолжение: «Но будет ли это на деле так же просто, как оно слышится?».
— У нас нет других вариантов, господин фон Мальборк, — жестко ответил Герман, дабы задавить ростки бунта в зародыше.
— Да я ничего, — вампир пожал плечами и отошел чуть в сторону, сложив руки на груди.
— У нас хватит припасов на такой переход? — спросил он.
— В машине есть запас галет, — ответил Воскресенский. — Загрузили на всякий случай. Там на целый взвод, так что нам должно хватить надолго. А вот воды почти нет. Планировали доставлять ее из Залесского.
— Воду мы, может быть, найдем на поверхности, — задумчиво проговорил Герман. — Как выдумаете, Софья Ильинична, найдем?
— Да, — проговорила она. — Судя по эльфийским текстам, там должны быть растения. Значит, есть и вода.
— Хорошо, значит, не пропадем. Тогда приступайте, Ульфрик.
Гном приложил два толстых пальца ко лбу и исчез в недрах своей машины, утащив следом за собой и питомца, который при этом раздраженно пискнул: кажется, его без всяких церемоний схватили за хвост.
Лопасти странного приспособление завращались, гном чуть двинул машину вперед, и она с шумом стала вгрызаться в завал, расчищая его перед собой. Мотор загудел еще сильнее, надрывно и гулко. Учитывая, насколько ненадежной оказалась гномья машина, Герману от этого звука стало не по себе: казалось, огромная консервная банка готова взорваться в любую секунду.
Герман отошел подальше, чтобы его не зацепило комком земли или одним из камешков, которые в изобилии летели из-под лопастей гудящей машины.
— Что там, за этим завалом? — спросила негромко Пушкина, поежившись, словно все еще мерзла.
— Никто не знает, — ответила Софья. — Скорее всего, дальше никогда не был никто из людей. Да и из эльфов кто-то был там только многие века назад.
— А когда-то был еще кто-то до эльфов, — проговорил Герман себе под нос. — И все на мою голову. Господи, ну, почему все время я?!
Машина продвигалась вперед медленно, буквально отвоевывая у завала каждый аршин земли. Несколько раз на ее лопастях появлялось нечто бело-желтое, что Герман не успевал толком рассмотреть, но что было подозрительно похоже на человеческие кости. А может быть, эльфийские? В любом случае, становилось жутковато. Что бы ни представляли собой ловушки при входе, свою функцию, они, похоже, выполнили.
Герман подумал о тех, кто пытался добраться до секретов Реликвария до него. Они наверняка знали, что делали. По крайней мере, знали лучше, чем он. А может быть — и получше Софьи. И теперь их кости лежат здесь, а лопасти гигантской ревущей машины перемешивают их с землей. Он невольно слегка поежился от этой мысли.
Несмотря на все клятвы, которые он давал тут самому себе только что, экспедицией теперь по сути руководит эта девчонка, а он целиком от нее зависит, хоть и изображает большого начальника. Нехорошая ситуация. Радует одно: сама Софья, кажется, сильно растеряна из-за случившегося и в лидеры не лезет. Это дает ему хоть какие-то шансы сохранить контроль над ситуацией. Пока.
— Перестань так меня дичиться, — прошептала ему жарко на ухо неслышно подошедшая Виктория. — Иначе я обижусь, и мы поссоримся. А кто со мной ссорится — трех дней не проживет.
— Извини, тебе не кажется, что место это для выяснения отношений не очень подходит? — так же шепотом ответил ей Герман.
— А почему бы и нет? — она усмехнулась. — По-моему, это все невероятно романтично. Когда вернусь, обязательно напишу об этом длинную поэму. Но в поэме мы, конечно, будем заперты в пещере вдвоем. Так гораздо драматичнее. Двое героев, которые из-за коварства злодея оказались в темном подземелье и вынуждены выбираться из него наверх, к свету… а едва выбираются на поверхность, как тут же предаются жаркой любви. Не волнуйся, я, конечно, не буду называть в поэме никаких имен, чтобы тебя не компрометировать.
Герман бросил на нее пристальный взгляд. Она сняла свою шубу, уложила ее в машину, и теперь щеголяла в платье. Конечно, не в таком алом, как на балу в офицерском собрании. Платье было серое, поскромнее и поудобнее, но все равно эффектно подчеркивало формы Виктории, которые она, похоже, совершенно не привыкла скрывать.
Интересно, могла это быть она? Подвинула пирамидку просто из каприза, из глупой ревности, или ради того, чтобы потом «написать об этом длинную поэму»? Герману доводилось слышать о поэтах — и особенно о поэтессах — которые делали безумные вещи ради новых ощущений и ярких поэтических образов.
Держится Виктория спокойно. Гораздо увереннее растерявшейся Софьи. С такой, пожалуй, сталось бы устроить подобное. Вот как играет улыбка на алых губах. Не злорадство ли в ней?
