Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик
Они осели в формулах, бесконечных таблицах с результатами анализов, в графиках и отчетах, в генетических картах и снова в формулах – сплошная биохимия, в которой Артем практически ничего не смыслил. Приходилось пролистывать километры записей, чтобы добраться до скупых выводов.
Дозировку изобетона рассчитывали опытным путем, замедляли или, наоборот, ускоряли распад, опробовали нестандартные методы транспортировки элемента к различным группам клеток… Все это, только чтобы однажды выяснить – при определенных условиях изобетон не распадается в организме полностью, а частично оседает в узлах нервной системы. Сам организм при этом должен быть быстрорастущим, пластичным, восприимчивым к влиянию среды.
Эмбрионы на начальных стадиях развития подходили идеально.
Артем щелкал переключателем диапроектора, на слайдах мелькали обескровленные лица женщин, держащихся за животы, люди в масках и белых халатах.
Щелк-щелк. Трещал магазин, сменяя картридж за картриджем.
Снова какие-то диаграммы, чуть засвеченные, а оттого практически не читаемые, даже с большого экрана, запеленатые младенцы в люльках…
Артем встал, чтобы размять ноги, обошел стол кругом. Его тень легла на стену, обрезав очередной слайд.
Здесь было не все, догадывался он. Цели исследований до сих пор оставались туманны, а вместо внятных итогов ему подсунули сухую выжимку.
Он нигде не нашел упоминания о количестве подопытных. Сколько пришлось сделать неудачных попыток, прежде чем родился первый ребенок с изобетоном в нервной системе? Сколько элемента потратили впустую? Сколько циклов Ловушку Смирнова гоняли по этажам, чтобы обеспечить все нужды сомнительных опытов?
А главное, Артем по-прежнему не видел ничего общего со своей работой. Зачем он здесь?
Тащить весь груз вопросов к начальству прямо сейчас было рановато, да и слегка неловко. Считай, с ходу расписался бы в собственной некомпетентности. Но и долго делать вид, что ему все предельно ясно, тоже не получится.
От мук выбора его избавил щелчок гермозатвора. Тьму на другой половине комнаты рассек свет из дверного проема, затем показалась плешивая голова Павлютина.
– Ну как, вкратце ознакомился? Пойдем, введу тебя в курс дела.
***
Командирская, как шутливо прозвал ее Павлютин, совмещала в себе наблюдательный пункт, пункт приема пищи и комнату отдыха. Одну ее часть занимал пульт с дюжиной мониторов, у противоположной стены примостились изрядно продавленный диван, холодильник и железный умывальник с ржавыми углами. Тут и там росли шаткие башенки из книг, пузатых папок и перетянутых бечевкой бумаг; беспорядочная композиция неровно уложенных страниц с загнутыми краями и разноцветных корешков – каждый как отдельный этаж – наводила на мысли о Гигахруще в миниатюре. Обеденным столом служил зеленый стол для тенниса.
– Значит, смотри: у нас три этажа в одном блоке, – живо рассказывал Павлютин, тыкая пальцем в мониторы. – Мы на первом, здесь же проходная, наши жилые ячейки, архив. На минус первом испытуемые, комнаты воспитательниц, учебный кабинет и карцер.
Артем присмотрелся к экранам. На одном из них девочка циклов восьми рисовала мелками прямо на полу своей комнаты. На втором мальчик, на вид чуть постарше, играл с попрыгунчиком, ловко запуская его в стену и ловя обратно. Других детей, если они и были, Артем не увидел.
Павлютин нажал кнопку на пульте и наклонился к микрофону.
– Девочки, ну если вы не можете заставить их спать в тихий час, то проследите хотя бы, чтобы Интерна не ползала по холодному полу, ну сколько можно повторять? Простудится же, а нам опять лечи.
Воспитательницы с монитора по соседству встрепенулись, одна из них, отложив игральные карты, пошла проверить подопечную.
– Так, о чем это я… – Павлютин поправил очки. – А, да, второй этаж: лаборатория и медблок, рядом живет наша беременная.
Женщина, на которую он показал, спала, отвернувшись к стене.
– Младший персонал: четыре воспитательницы, они же медсестры, они же учителя.
– А остальной научный состав? – спросил Артем, разглядывая пульт.
– Остальной… – Павлютин хмыкнул.
Он взял со стола открытую банку с остатками подсохшего биоконцентрата, принюхался. Скривившись, метнул в мусорное ведро к таким же, с красными наклейками.
– Я тебе весь состав. Мы теперь. Ты да я да мы с тобой.
Он достал замызганный носовой платок и громко высморкался. Сложив его вдвое, им же протер ближайшую половину стола от пыли.
– Когда-то здесь была целая научная группа – лучшие умы Гигахруща! Нам с тобой не чета. Ну а после… вон оно как обернулось. Быстрых результатов проект не дал, кто-то наверху устал ждать, а у Партии, так скажем, сместились приоритеты. Расформировали твой состав, только я остался.
Артем молча опустился на свободный табурет. Колени отказывались сгибаться, взгляд бездумно скакал по разбросанным на столе костяшкам домино. Да и что теперь сказать, с кого спрашивать? За то, что сняли его с перспективных исследований, за нового руководителя, который ему прямо в глаза – и не совестно же! – говорит: проект давно мертвый, перспектив нет…
– Ну что ты поник? Работка-то не пыльная. Биоконцентрата хоть обожрись, сухари, кофе, соль, рафинад – сколько хочешь. Если куревом балуешься, тоже обеспечим. В теннис играешь?
Артем смотрел на серый, в желтых разводах, халат Павлютина, на его очки с замотанными изолентой дужками, на жирно блестящие, куцые остатки волос и не удивлялся, почему такого человека все устраивает. Павлютин в целом производил впечатление личности праздной, бесконечно далекой от всяческого проявления инициативы. Сколько ему, циклов пятьдесят, если не больше? А до сих пор с кандидатской степенью ходит. Немудрено.
Ко всему еще и неряха.
– Работа-то в чем? – спросил Артем, вперившись взглядом в носки своих туфель.
– Говорю же, ничего сложного. Наши методы исчерпали себя, был приказ остановить активные эксперименты до особых распоряжений. Теперь только наблюдение за детьми и фиксация всех странностей, ЭЭГ, ЭКГ, забор крови и мочи раз в семисменку, костного мозга – раз в цикл.
Артем незаметно ущипнул себя за запястье, боль отрезвила. Нет, не могла Партия его так подвести, должно быть что-то еще…
– Каких странностей?
– Я уж думал, ты и не спросишь. Пойдем!
Пока они спускались на минус первый, Павлютин продолжал говорить:
– Томик как-то ляпнул Интерне, что у них нет мамы с папой и что появились они из пробирки. Пошутить так решил, засранец. Что тут началось… Крики, сопли, всю смену не могли успокоить ребенка!
– Томик?
– Мальчик.
– Интерну, положим, я понимаю: интернационал. Но Томик?
– Торжество марксизма и коммунизма. Ну что ты так смотришь? Мы начинали под пристальным надзором партийной верхушки, имена пришлось давать соответствующие. Ты сюда лучше глянь.
Он показал на стену, где рядом с кнопкой лифта остались отпечатки двух детских ладошек.
– И? – Артем поднял бровь.
– Ты не понимаешь? Здесь не было
