Дед против богов: чип им в дышло! - Алексей Улитин
«Уже хорошо,» — подумал он.
Хава смотрела на него — спокойно, но внимательно. У неё был такой взгляд: не задаёт вопросов, но всё замечает.
— Нож взяла?
— Взяла.
— Угур?
Угур показал кусок кожаного ремня с камнем на конце. Праща. Простая, как мир, и в умелых руках — смертельная штука. Скромно, но со вкусом.
Дед кивнул.
— Идём. Я первый, Угур — за мной, вы замыкаете. Если я остановился — все стоят. Если я пошёл быстро — идём быстро. Без слов. Поняли?
Три молчаливых кивка.
«Хорошие люди,» — подумал дед. — «Золотые черти знали, что делают, когда проектировали модели TI и LU-7. Умные получились».
Он двинулся вдоль стены — медленно, ровно, как человек, у которого есть причина идти в эту сторону. Не крадётся — идёт. Разница важная. Крадущийся человек виден даже в темноте: по ритму, по напряжению. Идущий по делу — нет.
Это он знал не из шпионских фильмов — из жизни. Если идёшь по заводу с инструментом в руках и деловым видом, никто не спросит, куда и зачем. Если идёшь тихо, озираясь — остановят даже без повода.
Система молчала. Это было хорошо — значит, внешнего сканирования нет.
Северная стена приближалась.
Дед считал шаги автоматически. Тридцать два шага от навеса до прохода — он это знал точно, ходил два раза за последние дни под разными предлогами. Восемнадцать — от прохода до щели у основания.
Двадцать шагов.
Десять.
Проход.
Узкая щель между стенами — такая, что входишь боком, плечи цепляют глинобитную кладку. Внутри — полная темнота и пыль. Где-то лает собака — далеко, не здесь.
Дед остановился у основания стены. Присел.
Щель была там, где он её оставил. Никто не заложил, не засыпал. Сквозняк шёл — слабый, но ровный. Значит, с той стороны открыто.
«Ну,» — подумал он, — «вот и всё планирование».
Лёг на живот. Сунул руку вперёд — нащупал твёрдый пол, пустоту. Потянулся.
Прошёл.
Встал на той стороне — темно, пахнет землёй и чем-то старым, нежилым. Повернулся, подал руку. Нин проскользнула следом легко — маленькая, гибкая. Угур — с усилием, живот мешал, плечи мешали, но прошёл. Хава последней — молча, быстро.
Все четверо стояли в темноте.
Дед достал цилиндр из мешочка. Не команда — просто мысль, обращённая к нему. И цилиндр отозвался: слабое свечение, едва-едва, как уголёк под пеплом, когда на него подули. Не фонарь — контуры. Пол, стены, потолок.
«Вот и ночник,» — подумал Жуков. — «Спасибо, золотая железяка».
Тоннель уходил вперёд.
А потом вниз.
Не круто — градусов десять, может двенадцать. Но ровно. Без ступеней, без перепадов. Пол гладкий — не земляной, не глинобитный, а что-то среднее: плотное, как старый бетон, только тёмное. Дед прошёл метров пять и присел — провёл ладонью по полу.
Ровно. Выверено. Не строители рыли лопатами.
«Аннунаки делали,» — понял он сразу. — «Это не люди клали. Люди так не умеют — ни тогда, ни сейчас».
Это как сравнивать колхозный ДК в Тамбовской области (три ступеньки, крыльцо криво, дверь не закрывается) с аэропортом Шереметьево -2. Восемьдесят восьмой год, провожал племянника, Сашку, на соревнования — не помнил уже точно — то ли в Бразилию то что-то наподобие.
Стоял в зале и думал — вот, значит, как бывает, когда деньги есть и торопиться некуда. А потом возвращался на свой завод, смотрел на цеха — кривые, латаные, «и так сойдёт» — и понимал: разница не в умении. Разница в том, кому это надо.
Аннунакам было надо. Себе строили. А людей — людей строить не учили. Зачем учить инструмент?»
Угур шёл сзади и чуть левее — тихо, как умел только он. Хромота в тоннеле почти не мешала: идти медленно, пол ровный. Нин держалась у правой стены. Хава — замыкала, время от времени оглядывалась.
Сквозняк навстречу. Слабый, но постоянный.
«Хорошо,» — думал дед. — «Значит, с той стороны есть выход. Воздух ниоткуда не берётся. Закон физики — он и здесь закон, хоть аннунаки, хоть кто».
Свечение цилиндра чуть усилилось — само, без команды. Как будто реагировало на место. Дед заметил это, убрал в сторонку, но не стал отвлекаться. Потом.
Стены тоннеля были гладкими — и на них что-то было. Не надписи, не рисунки. Структура. Тонкие линии, почти невидимые — как прожилки в камне, только правильные. Слишком правильные.
Дед остановился. Поднёс цилиндр ближе.
Линии складывались в схему. Не карту — схему. Как принципиальная электрическая схема на ватмане: вот узлы, вот соединения, вот направления. И мелкие знаки — клинопись, только другая. Не та, которую он уже видел в цилиндре.
«Игиги писали,» — понял он вдруг. — «Не аннунаки. Те, кто здесь работал до нас. Оставили на память».
Что написано — не разобрать. Но сам факт: оставили. Значит, ходили. Значит, знали дорогу. Значит, тоннели существовали раньше, чем построили город сверху.
— Дальше? — тихо спросил Угур сзади.
— Дальше, — сказал дед. Убрал цилиндр.
Минут через десять тоннель расширился — немного, метра на полтора. И запах изменился. К земляному добавилось что-то металлическое, сухое. Дед шёл медленнее, внимательнее смотрел под ноги.
На полу — следы. Старые, почти стёршиеся. Широкие — не человеческие. Аннунаки тоже ходили здесь. Давно — пыль лежала ровным слоем поверх отпечатков.
«Давно бросили,» — отметил он. — «Лет сто, не меньше. Может, больше. Когда верхние дороги построили — эти стали не нужны. Забыли. Как у нас старые бомбоубежища под заводами: были, потом нет денег содержать — заварили и забыли. Но остались».
Система мигнула:
[Обнаружена зона пониженной активности нейросети. Дальность сканирования снаружи: снижена на 60 %. Рекомендация: использовать для перемещения.]
Дед прочитал. Почти улыбнулся.
«Шестьдесят процентов,» — подумал он. — «Вот почему те двое, что ушли раньше, дошли до восточных ворот. Не потому что умные были. Потому что под землёй их почти не видно. Жалко, что поймали снаружи — значит, выход не там, где надо было».
Он покосился на Нин. Та шла ровно, без признаков паники. Хорошо держится.
Хава — тоже. Только дышала чуть быстрее обычного. Темнота и теснота — не каждый спокойно переносит. Но молчала. Не жаловалась.
«Хорошие люди,» — снова подумал дед, почти раздражённо. — «Зачем таких в шахты? Это же всё равно что токарный станок пятого разряда ставить болты красить. Преступление
