Дед против богов: чип им в дышло! - Алексей Улитин
Потом началось.
— — - -
Сначала — как разряд. Не сильный, но резкий — будто взялся за оголённый провод мокрой рукой. Дед дёрнулся, зубы стиснул, но руку не убрал.
«Держи,» — сказал он себе. — «Держи».
Потом пошло иначе — не резко, а глубоко. Как будто что-то начало прощупывать голову изнутри — медленно, методично, в темпе, который не совпадал с сердцебиением и от этого был особенно неприятен. Давление за глазом. Потом — за ухом. Потом — где-то в основании черепа, там, где шея переходит в голову.
Жуков лежал и дышал.
Ровно. Глубоко. Как учили когда-то — не помнил уже кто и когда, но тело помнило. Сварщик в тесном пространстве без вентиляции — дышишь именно так, иначе угоришь. Ровно, глубоко, не частить.
Боль нарастала постепенно — не пиком, а медленным подъёмом, как вода прибывает. Через двадцать минут было уже серьёзно. Дед думал про что угодно — только не про боль. Старался отвлечься.
Про завод думал. Про первую смену — семнадцать лет, дядя Коля взял в бригаду, сказал: «Будешь делать что скажу и не базарить. Потом научишься». Хороший был мужик, дядя Коля. Умер в пятьдесят восемь, сердце. Жуков узнал через месяц — не сразу сообщили. Жалел потом, что не сходил к нему в цех, пока живой он был, хотя хотел. Так, за жизнь перетереть. Не успел, закрутился, а потом уже поздно было.
«Вот так и бывает,» — думал он. — «Откладываешь. Потом — поздно».
Про Галину думал. Познакомились на танцах, она сразу сказала: «Ты слишком серьёзный». Он ответил: «Зато надёжный». Она засмеялась. Прожили сорок два года — не всегда просто, бывало всякое, но прожили. Последние годы она болела, он ухаживал — сам, без посторонних, хотя предлагали сиделку. «Незачем,» — сказал тогда. — «Сам справлюсь». Справился. Похоронил. Потом сидел в пустой квартире два года и смотрел в телевизор.
«Эх, Галина,» — подумал он. — «Видела бы ты сейчас».
Про сына думал — мельком, как всегда, когда про него думал. Сын уехал в девяносто седьмом, прислал пару писем за пару лет, потом перестал. Сам написал как-то, без толку. Переехал, адрес поменял, не найти. Можно было бы через МВД, но не хотел. Жуков не обижался. Или обижался, но не показывал. Сын жил где-то. Своей жизнью. Это его право. Наверное, что — то не так Жуков сделал, когда отцом был.
«Может, у него дети уже, мне внуки. Или внучки» — мелькнуло вдруг. — «Я дедом был бы. В прямом смысле».
Боль прошла через пик — дед это почувствовал, потому что стало чуть легче. Потом ещё легче. Потом — тепло расползлось по затылку и стало почти терпимым.
Голова плыла.
Мысли теряли форму, соскальзывали — завод, Галина, сварочная горелка, запах горелого металла, который он любил всю жизнь и никому не признавался, что любит, потому что кто ж такое признаёт. Сын. Дядя Коля. Первый нож из рессоры. Отец, который не отнял нож, а сказал: «Раз сделал сам — значит, твой».
Потом — ничего.
Просто темнота, провал.
— — - -
Проснулся от того, что Нин тронула его за плечо.
Светло уже — раннее утро, птицы, запах пыли и нагретой глины. Обычное эридусское утро.
Дед лежал секунду, не двигался. Проверял.
Голова гудела — тупо, равномерно, как бывает после плохого сна или долгой тряски в кузове. Не острая боль — просто гул. Терпимо.
— Живой? — спросила Нин.
— Живой, — подтвердил Жуков.
Сел. Медленно, придержав голову руками — не потому что кружилась, а на всякий случай. Потёр виски. Правый — там, где прикладывал фрагмент — чуть горячее левого, как будто под кожей что-то ещё не остыло до конца.
Посмотрел систему.
[Процедура завершена. Интеграция: успешна. Навык «Антисеть» — апгрейд до Ур. 2. Характеристики: блокировка внешнего болевого сигнала — 70 %. Продолжительность блокировки: до 8 минут непрерывно. Следующий апгрейд: Ур. 3 — требует полного фрагмента, не повреждённого.]
Семьдесят процентов.
«Ну конечно,» — подумал он с привычным раздражением. — «Не сто. Не девяносто. Семьдесят. Как гарантия на холодильник: „защищает от большинства неисправностей“. Остальные тридцать — за свой счёт».
Но потом подумал иначе.
Семьдесят процентов — это значит, когда они дадут сигнал и все остальные упадут, он устоит. Или хотя бы устоит достаточно долго, чтобы сделать что-то важное, пока остальные ещё на ногах или уже поднимаются. Восемь минут — это много. За восемь минут можно пройти длинный коридор. Можно открыть ворота.
«Уже что-то,» — решил он.
Встал. Прошёл к умывальнику — глиняный таз, вода вчерашняя, чуть тёплая. Умылся.
Хава проснулась — зашевелилась, потянулась, посмотрела на него.
— Плохо выглядишь, — сказала она.
— Спасибо, — сказал дед. — Взаимно.
Хава приподняла бровь — но промолчала. Умная. Хотя иногда конкретно дурит.
— — - -
Фрагмент. Один фрагмент. Одна процедура — одна ночь, один человек.
А их — сколько? Сколько выходит через ход? Нин, Хава, Угур — это четверо с ним. Но они говорили про больше. Пробуждённые — те, кто не потерял себя за годы. Дед в голове держал цифру: человек восемь, может десять. Если повезёт.
Когда аннунаки дадут болевой сигнал — а они дадут, как только поймут, что идёт побег — десять человек упадут. Он один не упадёт. И смысл?
«Нужно больше фрагментов,» — думал он. — «Или другой способ».
Система молчала — не предлагала ничего, просто висела фоном. Дед её и не спрашивал. А может…
«Слышь, железяка. Мы все умрём или как? Есть идеи? Раз уж так уж?»
Система ответила.
[Или. Не фрагменты. Сам фрагмент — один. Но процедура — не на одного]
«О как! Так уж раз. Вот такая м-да — манда… Сам-то не дошарил!»
Дед остановился. Сел на бортик.
Нейросеть у всех — стандартная, серийная, LU-7 или TI-1. Имплант у всех одинаковый. Может, одного апгрейда хватит не на одного? Или хотя бы — передать что-то. Частично. Хватит ли семидесяти процентов у одного, чтобы прикрыть других?
Дед закрыл глаза. Попробовал прощупать — как вчера, когда процедура шла. Осторожно, без давления. Есть ли что-то новое, чего раньше
