Дед против богов: чип им в дышло! - Алексей Улитин

Дед посмотрел на неё — боковым зрением, коротко. Она копала. Лицо спокойное, закрытое.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Но — делаешь, что я говорю. Без споров.

— Хорошо.

— И если я говорю — стоп, значит стоп. Без вопросов.

— Хорошо, — повторила она с той же интонацией.

Дед хмыкнул про себя. На заводе у него был один такой монтажник — говорил «хорошо» на всё, а потом делал по-своему. Жуков его ценил — потому что «по-своему» почти всегда оказывалось правильно. Этот монтажник потом стал начальником цеха.

Нин — из тех же.

— Ладно, — сказал он ещё раз. — Тогда — после ужина. Я дам знак.

Нин кивнула. Чуть-чуть. Почти незаметно.

И продолжила копать — как будто ничего не было. Как будто они не разговаривали. Просто два раба, махают рядом кирками, в ритм.

[ «Параноидальное чутьё»: субъект Нин. Уровень пробуждения: 63 %. Лояльность: устойчивая. Скрытый мотив: присутствует. Угроза: низкая.]

Скрытый мотив. Дед поморщился. Конечно, скрытый мотив — у всех людей скрытый мотив. У него тоже. Это называется «причина».

Те двое. Она хочет знать, что с ними случилось.

Это — человеческая причина. Нормальная.

— Ничего страшного, — решил он. — Берём.

- - — - - — - - -

Казарма затихала по расписанию.

Сначала — еда. Потом — переход света с белого на жёлтый. Потом — надсмотрщик у входа начинал клевать носом. Это дед уже знал: каждый вечер, минут через сорок после ужина, рыжий переставал делать вид, что бодрствует, и стоял — опираясь на палку, с полузакрытыми глазами. Технически — на посту. Практически — спал стоя.

Аннунаки, видно, не доплачивали за ночные смены.

Дед поел без спешки. Наблюдал. Считал.

Нин сидела на своём месте у левой стены — ела, не смотрела в его сторону. Правильно. Угур устроился в углу — жевал что-то своё, припрятанное с обеда, и тоже ни на кого не смотрел.

Минут через двадцать Жуков поднялся. Подошёл к Угуру — тихо, присел рядом.

— Мне нужен час, — сказал он. — Может, меньше.

Угур поднял взгляд.

— Я пойду туда, — дед кивнул в сторону выхода — Угур понял: в шахту. — С Нин. Нам нужно, чтобы ты был здесь. Если надсмотрщик очнётся — ты рядом с нашими местами. Понял?

Угур смотрел на него. Секунду. Две.

Потом сказал — тихо, но чётко:

— Опасно.

— Знаю.

— Зачем?

— Там что-то есть. Что нам нужно знать.

Угур думал. Это было видно — не по лицу, лицо у него почти не менялось. По тому, как он сидел. Чуть напрягся, чуть замер. Думал.

— Не пойду, — сказал наконец.

— Я и не прошу, — ответил дед. — Прошу остаться здесь. Это важнее.

Пауза.

— Если не вернётесь?

— Тогда — утром ведёшь себя как обычно. Ничего не знаешь. Понял?

Угур смотрел на него ещё секунду. Потом — кивнул. Один раз, медленно.

Жуков встал. Прошёл к своим нарам — лёг, подождал. Пять минут. Десять. Надсмотрщик у входа опустил голову. Казарма дышала ровно.

Дед поднялся.

Нин уже стояла у стены — он её увидел сразу, как только встал. Она не ждала знака — просто поняла. Стояла в тени, у дальней стены.

Он подошёл. Они не говорили — просто двинулись к выходу. Медленно, вдоль стены. Мимо спящих. Мимо надсмотрщика.

У двери Жуков остановился на секунду. Посмотрел на рыжего — тот стоял, опустив голову на грудь, дышал глубоко и ровно.

— Спи, — подумал дед. — Ты сегодня не при делах.

Они вышли.

- -

Коридор был тёмный — не полностью, жилы в стенах давали слабый золотистый отблеск. Достаточно, чтобы не спотыкаться. Недостаточно, чтобы видеть лица.

Дед шёл первым. Нин — следом, в шаге. Шла почти беззвучно — лучше него, честно говоря. Её тело было привычным к этим коридорам. Она знала, где камень плохо лежит, где пол неровный. Шла как по знакомой квартире в темноте.

До бокового тоннеля — три минуты.

Жуков шёл и думал: он сделал это правильно с Угуром. Не взял его — и правильно. Угур был ценен не здесь. Угур был ценен там, где мог смотреть и слышать, где мог передвигаться без подозрений. Тащить его в ночную вылазку — значит рисковать самым надёжным человеком в команде ради того, чтобы просто было не так страшно.

Жуков себе не врал: немного страшно было. Старый рефлекс — темнота, неизвестность, чужое место. Не панический страх, рабочий. Тот, что заставляет думать, а не бежать.

— Нормально, — сказал он себе. — Страшно — значит, думаешь. Перестал бояться — жди беды.

Нин тронула его за плечо.

Он остановился.

Она прошла чуть вперёд, показала рукой — там, в темноте, коридор разветвлялся. Налево — в рабочую зону. Направо — технический проход, которого дед раньше не замечал.

— Там короче, — шепнула она.

Он кивнул. Пропустил её вперёд.

Нин повела — уверенно, без колебаний. Она действительно знала эти коридоры. Значит — ходила раньше. Значит — не в первый раз была там, где «нельзя».

— Умная зараза, — подумал дед с уважением.

Боковой тоннель показался впереди — узкий проём в темноте, чуть более тёмный, чем стена вокруг.

И завал — тот самый — прямо перед ними.

Три черты и точка. Дед увидел метку даже в этом свете — знал, куда смотреть.

Он присел. Положил руки на нижний камень.

— Готова? — спросил тихо.

Нин встала рядом. Опустилась на колени — не спрашивая, не ожидая команды. Просто — готова помочь.

— Левый, — сказал дед. — Тянем вместе. Медленно.

Они потянули.

Камень пошёл.

Не сразу — сопротивлялся секунды три, потом словно решился. Сдвинулся вправо. Следом — ещё один, поменьше. Открылась щель — узкая, сантиметров сорок в высоту. Дед прикинул: пролезет.

Сквозняк стал сильнее. Воздух оттуда — сухой, чуть другой. Не затхлый, как должен быть в заброшенном тоннеле. Живой.

— Я первый, — сказал дед.

Нин не спорила.

Он лёг на живот. Пополз — медленно, локтями, как полз когда-то под днищем старого «Жигуля» в гараже у Серёги. Только там был бетонный пол и пахло маслом. Здесь — камень и