Режиссер из 45г V - Сим Симович

Вместо вертухаев — волны.

Из одной клетки в другую.

Леманский рядом. Взял ледяные ладони, дыханием греет.

— Не тюрьма. Ковчег.

Ной строил не из красного дерева. Из того, что было. Чтобы выжить в потопе.

Угол зрения смени.

Сталь. Броня.

Защита.

Глаза поднялись. В зрачках отразился синий огонек.

— Самое страшное в лагере — не голод. Звуки.

Скрежет засова. Шаги сапог. Лай.

Здесь звуки другие.

Рев моря. Свист ветра. Стон железа.

Чистые.

Легла не раздеваясь. Комок под драповым пальто.

— Спать.

Разбудишь, когда построим рай.

Или когда пойдем ко дну. Без разницы.

Плащ на плечи. Поцелуй в холодный лоб.

Выход.

Коридор. Полумрак. Степан.

— Владимир Игоревич. Прошел по низам.

Народ разношерстный. Наемники — звери, дело знают. Инженеры — чудики, в трюме паяют, на мир не глядят.

Проблема.

— Суть?

— Рация.

Ван Дорн сказал — радар сдох. А радист в рубке сидит, наушники греет.

Зашел тихо. Тот частоту менял. Журнал спрятал, дернулся.

Гнилью пахнет.

Если стучат… Кому?

Прищур.

В нейтральных водах предательство — самый ходовой товар.

— Следить. Глаз не спускать.

Не трогать. Пока.

Связь нужна.

Стук ЦРУ — перекупим. Стук КГБ — акулам.

— Принял.

— Еще. Флаг.

— Какой?

Из кармана — сверток. Черный шелк.

Серебром — треугольник. Внутри — Глаз. Фиолетовый, всевидящий.

Не масоны. Архитектор. Линза.

— На грот-мачту. Выше всего.

Пусть видят: «Титан» сменил хозяина.

Не танкер.

Суверенная территория.

Земля Леманского.

— Исполню.

Одиночество.

Вибрация палубы через подошвы. Сердцебиение Левиафана.

Пробуждение монстра.

Заставить работать. Заставить ржавчину стать золотом.

Шаг в трюм.

В брюхе кита Петр Ильич собирал Иглу, готовую пронзить небо.

Кают-компания офицеров.

Некогда — салон колониальной роскоши. Красное дерево, бархат, латунь. Теперь — склад утиля, занесенный пылью и пропитанный запахом тлена. Обивка диванов прогнила, зеркала потускнели, покрылись сеткой трещин, в которых дрожало отражение штормового моря за иллюминаторами.

Роберт Стерлинг втащил тяжелый фанерный ящик. Грохот удара об пол эхом разлетелся по пустому помещению. Пиарщик вытер пот со лба рукавом дорогого пальто, уже испачканного ржавчиной.

— Студия, — жест рукой, обводящий разруху. — Голливуд на воде.

В голосе — сарказм, смешанный с отчаянием.

— В Роттердаме пришлось брать все, что не приколочено. Камеры «Bolex», монтажные столы списанные, микрофоны, помнящие речи Черчилля.

Мусор.

С этим мусором предстоит завоевывать мир.

Леманский стоял у стола, счищая ножом нагар с подсвечника.

— Не мусор. Инструмент.

Главное — не камера. Главное — глаз, смотрящий в видоискатель.

Где Алина?

Дверь скрипнула.

В проеме — фигура.

Драповое пальто расстегнуто. Под ним — грубый свитер, найденный в рундуке боцмана. Седые волосы стянуты в тугой узел обрывком провода.

Лицо бледное, но взгляд изменился. Исчезла пустота лагеря. Появился холодный, расчетливый блеск.

Осмотр помещения.

Взгляд скользнул по ободранным стенам, по ящикам с оборудованием, по мутной темноте иллюминаторов.

— Здесь, — голос твердый. — Эхо хорошее. Звукоизоляция не нужна. Шум шторма станет фоном.

Это правильно. Мы не в студии с кондиционером. Мы в море. Зритель должен слышать волны.

Стерлинг пнул ящик.

— Зритель должен видеть картинку! Шоу! Девочек, музыку, викторины!

Чтобы продать рекламу мыла, нужно развлечение.

А у нас что? Ржавые стены и философские беседы?

Мы прогорим через месяц. Солярка стоит денег. Еда стоит денег. Наемники, черт бы их побрал, просят виски и баксы.

Алина подошла к столу. Взяла микрофон. Тяжелый, хромированный, на массивной подставке.

Подула. Пыль взметнулась облаком.

— Никакого мыла.

Никакой рекламы.

Никаких викторин.

Стерлинг поперхнулся воздухом.

— Прости?

Мы — пиратская станция! Мы должны зарабатывать!

Если не реклама, то что?

— Смыслы.

Микрофон с глухим стуком опустился на стол.

— Мир тонет в шуме, Роберт. Газеты врут. Радио продает таблетки от кашля и лояльность правительству. Телевидение превращает людей в идиотов.

Дефицит не в мыле. Дефицит в Правде.

Люди голодны. Им не дают думать. Им дают жевать.

Мы откроем Университет.

Лекции. Запрещенные книги. Музыка, которую не пускают в эфир. Разговоры о том, о чем молчат на кухнях.

Без купюр. Без цензуры.

Мы будем вещать для тех, у кого есть мозг, а не только желудок.

— Это самоубийство! — Стерлинг всплеснул руками. — Интеллектуалы не платят! У них нет денег!

Нам нужна масса! Домохозяйки! Рабочие!

— Рабочие не идиоты. — Взгляд Алины стал жестким. — Я видела рабочих в лагере. Профессоров, которые валили лес. Поэтов, которые рыли канавы.

Они выжили, потому что думали.

Масса хочет стать личностью.

Если дадим им шанс — они отдадут нам души. А деньги придут следом.

Володя?

Леманский перестал чистить подсвечник.

Нож воткнулся в дерево стола.

— Она права, Роберт.

Мы не строим NBC. Мы строим Ковчег.

Если начнем продавать мыло — станем такими же, как они. Только мокрыми.

Финансирование — моя проблема.

Твоя задача — заставить этот хлам работать.

Стерлинг выругался. Достал портсигар.

— Безумцы. Два безумца на ржавом корыте.

Ладно.

Технически… можно собрать пульт. Можно поставить свет.

Но контент? Кто будет говорить? Ты? Она?

У нас нет штата.

— У нас есть мир, — Алина подошла к ящику с книгами, который привезла с собой. — Я буду читать.

Салтыков-Щедрин. Оруэлл. Хемингуэй. Пастернак.

«Доктор Живаго».

Его запретили в Союзе. Мы будем читать его вслух. Каждую ночь. Главу за главой.

Это взорвет эфир почище рок-н-ролла.

Женщина подошла к стене. Ободранная переборка, следы от сорванных картин.

Из кармана — свернутый лист.

Разворот.

Карта.

Обычная туристическая карта Москвы. Помятая, с заломами на сгибах.

Кнопка нашлась на столе.

Карта прибита к стене. Прямо в центр, в сердце Садового кольца.

Палец провел линию. Нашел дом.

Маленькая точка в лабиринте улиц.

Там, за тысячу миль, за стенами границ и цензуры, остался мальчик.

Сын.

Алина прижалась лбом к карте.

— Я буду говорить с ним.

Каждый эфир — письмо.

Я не могу послать конверт. КГБ перехватит.

Но радиоволну перехватить нельзя.

Он услышит. И поймет.

И тысячи других матерей, сыновей, разлученных, забытых, униженных — они тоже услышат.

Это будет наша аудитория, Роберт.

Отверженные.

Тишина в кают-компании.

Только гул шторма за бортом и скрип переборок.

Стерлинг смотрел на карту. На седой затылок женщины.

Цинизм пиарщика дал трещину.

В этом была сила. Страшная, иррациональная сила отчаяния.

Такое нельзя купить. Такое нельзя сыграть.

Это работало лучше любой маркетинговой стратегии.

— Хорошо, — выдохнул американец. — «Доктор Живаго» в прямом эфире.

Суслов подавится утренним кофе.

Я… я попробую настроить звук так,