Бабник: Назад в СССР - Роман Фабров
Немного поколебавшись, мне всё же пришлось сунуть таблетки в рот и сделать глоток воды, запивая их. «Ого, какая вкусная водичка», — подумалось мне, и я тут же осушил стакан до дна.
— Женщина, — сказал я, — а можете ещё стаканчик налить?
— Не женщина, а Любовь Михайловна, — поправила она меня, — или доктором называй, а то «женщина» звучит уж больно неприятно, — посетовала она.
Я согласно кивнул и сказал:— Любовь Михайловна, мне бы водички? А?
Та с гордым видом поставила графин с водой на тумбочку, стоявшую у кровати, и снова уселась за свой стол. Она, достав какую-то книгу, принялась её с упоением читать, изредка шевеля губами, словно проговаривая текст про себя.
Лежал я молча — мешать доктору читать совершенно не хотелось, а жажда и боль в голове практически сошли на нет. Как мне показалось, я даже слегка сумел задремать, пока идиллию тишины не нарушили детские голоса.
Как я понял, это прибыл мой законный обед. Лидия Михайловна вышла встретить доставщиков и даже отругала их за то, что они принесли уже остывшую еду. Те лишь лопотали что-то невнятное, пытаясь свалить всю вину на кого-то другого. Мол, «я не я и жопа не моя».
Она занесла еду в лазарет и оставила её на тумбочке, сказав:— Ешь, пока до конца не остыло. — Вот ведь оболтусы у вас в отряде, ничего доверить нельзя! — покачала головой докторша.
Что тут скажешь, я был с ней полностью согласен. Хотя голод — не тётка, и если надо, то и такое съем. Да и недолго мне тут валяться — пару-тройку дней как-нибудь потерплю. Тем более, мне снова крупно повезло: врачиха не лезет с расспросами. А то недолго и проколоться: начнёт задавать каверзные вопросы — и я однозначно посыплюсь.
По правде говоря, я до сих пор не понимал, где нахожусь, какой сейчас год и сколько мне лет. Таких непонятных моментов было — вагон и маленькая тележка. Поэтому, наскоро закинув в себя всё съестное, я снова залез под одеяло и притворился спящим.
Женщина собрала после моей трапезы всю посуду и куда-то отправилась, предварительно заперев дверь в лазарет. Я полежал ещё пару минут и, встав с кровати, принялся обследовать другие комнаты, которые были в этом доме.
Самое полезное, что я обнаружил, был туалет — нормальный, с сидушкой и кнопкой смыва. Рядом находилась раковина, правда, оттуда текла только холодная вода. В общем, я быстро сделал все свои дела и уже хотел снова прыгнуть в койку, но неожиданно заметил газету на столе у врачихи.
«Ну хоть что-то, — подумал я. — Хотя бы примерно узнаю, в какое время меня занесло». Первым делом, открыв главную страницу газеты, я обнаружил, что этот экземпляр был за второе июля 1970 года.
«Вот это ты, Лёха, попал», — сказал я сам себе. — «Это же выходит, что мой батя родится только через четыре года, а маман — аж через все двенадцать. Как они там? Поди уже знают, что меня больше нет?»
И так мне грустно стало от этой мысли — прямо до жути. Не себя было жалко, а то, что так мало с ними общался последнее время. Вот действительно, правильно говорят: что имеем — не ценим, а потерявши — плачем.
Я повернулся лицом к стене и заплакал — по-настоящему, не от боли, а от того, что, по сути, потерял единственных близких мне людей.
Судя по походке, это была врачиха. Под её грузным телом полы натужно скрипели. Я вытер слёзы с глаз, чуть-чуть ещё пошмыгал носом и успокоился.
Ничего, тут уже не поделать. Придётся как-то жить дальше. Наверняка у этого Лёхи, в тело которого я попал, тоже есть родители, и они вряд ли бы обрадовались, узнав, что их сына больше нет. А тут я — неожиданно и непонятно как попал в тело их ребёнка. Знать им об этом, понятное дело, не надо, а вот мне всю оставшуюся жизнь придётся как-то жить с этой мыслью.
Печально? Да! Но это лучше, чем просто помереть и попасть на небеса. Для кого лучше? Понятное дело, для меня.
Как там в книгах про попаданцев было — спасти СССР? Да я и не жил в нём никогда, мне-то к чему всё это? Может, меня с какой-то другой целью вселили в тело мальчишки? А хрен их знает. Надо будет — сами расскажут, а не расскажут — буду жить дальше.
А пока следует придумать, как объяснить окружающим, что я ничего не знаю об этой стране и тем более своём окружении. Ну да, буду притворяться, что память мне напрочь отшибло, пока под водой был, хотя я вроде башкой ни обо что не бился… «Пофиг, прорвёмся!» — как говорил мой батя!
Любовь Михайловна ещё пошарохалась по разным комнатам дома, периодически чем-то гремя, и снова уселась на стул, который аж скрипнул под её весом.
Я сделал вид, что проснулся, и даже сделал потягушки, чтобы привлечь внимание женщины к себе. Она, понятное дело, заметила и спросила:
— Ну что, Алёша, как самочувствие? Голова не болит?
— Не болит, Любовь Михайловна, — с ноткой благодарности ответил я.
— Скучно только. Может, дадите газетку почитать? Видел у вас на столе.
— Да она не свежая, — ответила женщина, — вчерашняя.
— Так я её читать буду, а не есть, — пошутил я.
Женщина засмеялась и, сложив газету трубочкой, бросила мне её прямо на кровать.
— Спасибо, — вежливо поблагодарил её я.
— Да читай на здоровье, — хмыкнула она и открыла книгу, но тут что-то вспомнила и сказала:
— Дружок твой подходил ко мне, не помню, как зовут… Такой пухленький, в смешных очках, как его там…
Я прервал её попытки вспомнить имя толстого очкарика:
— Понял, о ком вы. Так чего он хотел-то?
— Да просил сегодня после полдника разрешить ему навестить тебя, — ответила врачиха.
— И что? Вы позволили ему?
— Да, пусть заходит, мне не жалко. Ты же не инфекционный, а по башке получивший от солнышка, а это не заразно, — засмеялась она над своей глупой шуткой.
Газету я зачитал до дыр, узнал все новости, какие только можно было узнать из этого источника. Передовицы пестрели сообщениями о достижениях социализма, спортивных победах и трудовых
