Бабник: Назад в СССР - Роман Фабров
Женщина опустилась передо мной на колени и сначала осмотрела мои глаза, попросила открыть рот и сказать «а», высунуть язык. Далее она достала стетоскоп и со словами «дышите — не дышите» прослушала мои лёгкие и сердце.
Поднявшись с колен, она подошла к тому самому мужчине, который командовал тут всем, и, с облегчением выдохнув, сказала:— Ничего серьёзного, но мне надо будет понаблюдать за ним несколько дней. Пусть у меня в лазарете полежит, а там уж решим, что с ним делать дальше. Скорее всего, он был без головного убора, вот и получил солнечный удар, — закончила она.
Мужик доверительно кивнул ей и, присмотрев в толпе детей кого покрупнее, подозвал их к себе.— Так, — сказал он голосом, не терпящим возражений, — укладывайте его на носилки и топайте за мной.
Пацаны было кинулись мне помогать, но я отмахнулся от них и сам опустился на невиданную мною ранее конструкцию. Они дружно схватились за ручки и с кряхтением подняли меня.
Я же, прикрыв глаза, до сих пор не веря во всё происходящее, начал понемногу понимать, что это не глюки, а всё происходит на самом деле, но каким образом я оказался тут, для меня до сих пор оставалось загадкой.
Обстановка вокруг начала постепенно прорисовываться. Я находился в каком-то лагере. Мне батя частенько рассказывал, что при СССР были такие вот места, куда родители отправляли своих отпрысков во время летних каникул на отдых.
Я и сам посещал нечто подобное, когда занимался спортивной гимнастикой в спортшколе. Но у нас это называлось спортивным лагерем, где мы не болтались вот так, как сейчас, а скорее вкалывали за троих. Ежедневные кроссы по десять километров, бассейн, ну и, конечно, турники с брусьями — всё это было частью нашего распорядка.
И так каждое лето, пока я не решил завязать со спортом. Ведь в пятнадцать лет я обнаружил, что общаться с девушками гораздо интереснее и приятнее, чем ежедневные тренировки по два раза в день.
Пока я летал в своих воспоминаниях, парни наконец-то дотащили меня до лазарета и пытались вместе с носилками протиснуться в дверь. Но то ли дверь была слишком узкая, то ли пацаны оказались неумелыми. Посчитав, что хватит с них и этого, я спрыгнул с носилок и прямо так, в мокрых плавках и босиком, прошёл внутрь.
Любовь Михайловна в это время колдовала над койкой, ловкими движениями застилая её пододеяльником и простынёй. Мне пришлось её на какое-то время отвлечь, намекнув, что ложиться в чистую койку в мокрых плавках — такое себе занятие. Она на миг застыла, обдумывая моё предложение, а я возьми да улыбнись ей своей фирменной улыбочкой, от которой у девушек порой колени подкашивались. Однако с ней этот номер не прошёл, но она позвала одного из мальчишек и попросила подойти к вожатой моего отряда, чтобы та доставила в лазарет мой чемодан с вещами, и пусть проверят тумбочку, в которой, как полагается, были разные мыльно-рыльные принадлежности. Тот кивнул и побежал передавать просьбу медика.
Через четверть часа на пороге появилась вожатая с моим, по всей видимости, чемоданом, и тот самый парнишка, которого медик посылала за моими вещами. Он держал в руках зубную щётку, мыльницу и какую-то круглую коробочку.
— Вот, Любовь Михайловна, — сказала девушка, — принесли, как вы просили, все вещи Гаранина.
Только сейчас я узнал в ней ту самую девушку, что так горько рыдала возле речки.
— Спасибо, Лидочка, — поблагодарила её медичка. — Ставьте тут, дальше мы уже сами разберёмся.
— Как он? — бросив взгляд на меня, спросила вожатая.
Любовь Михайловна только махнула рукой:— Что с ним будет? Вон, уже и ходит сам. Я понаблюдаю за ним несколько дней, во избежание, как говорится, и потом верну его обратно в твой отряд. Не переживай, всё будет нормально.
Вожатая что-то ещё хотела спросить, но, видимо, не решилась:— Ну тогда мы пойдём? А то скоро обед, а наш отряд сегодня дежурный по столовой — надо проследить, чтобы опять ничего не случилось.
— Иди-иди, — кряхтя, сказала медичка, вставая из-за стола. — Только не забудьте принести моему пациенту обед, а то придётся ещё и от голода его лечить, — и засмеялась. Девушка тоже улыбнулась и, бросив на меня мимолётный взгляд, развернулась и покинула лечебницу, слегка подтолкнув пацана, который, развесив уши, слушал их разговор.
Любовь Михайловна снова уселась за стол и открыла папку с какими-то бумагами. Где-то минуту она что-то читала, потирая кулаком подбородок, а затем, посмотрев на меня, строго сказала:
— А ты что застыл? — она глянула в документы. — Алексей Дмитриевич Гаранин, а ну марш за ширму переодеваться!
«Вот же какая строгая тётка», — подумалось мне, и я полез в свой чемодан. Достал какие-то, на мой взгляд, ужасно выглядевшие семейные трусы и, шмыгнув за ширму, принялся быстро стягивать с себя плавки.
За этим занятием я вдруг понял, что тут меня тоже зовут Алексей Дмитриевич Гаранин, и привыкать к новому имени или фамилии мне не придётся. «Ух, хоть тут повезло», — подумал я, натягивая на свой тощий зад такие неудобные трусы.
Продефилировав мимо женщины в своих модных труселях, я упал на койку, от которой пахло свежестью и лекарствами. Прикрыв глаза, я немного расслабился.
Любовь Михайловна сидела за столом и изучала моё дело — или, как в это время называется информация о болезнях, — да бог его знает.
По всей видимости, она не нашла в моём досье ничего критичного и решила всё же провести со мной первичный опрос. Я пожаловался на то, что хочу пить и голова трещит. Мол, никогда такого не было, а сейчас, прямо скажем, заставляет меня нервничать.
Женщина хмыкнула и полезла в какой-то стеклянный шкаф — видимо, там хранились какие-то препараты. В итоге она плеснула мне в гранёный стакан воды из графина и протянула его мне с двумя таблетками.
— Что это? — поинтересовался я, ибо никогда не глотал таблетки. Ну, может быть, в детстве мама давала, но этого я точно не помню.
Здоровье у меня было отменное, и за всю жизнь лечебные учреждения я посещал всего пару раз: когда нужна была справка в автошколу и медкомиссию в военкомате. Вуз мой был с военной кафедрой, поэтому после диплома меня ждали лейтенантские погоны.
— Пей уже, — спокойно сказала женщина, — или лежи
