Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

— Каждое недополученное знание — это потенциальная ошибка, — я говорил медленно, вбивая слова, как дюбеля. — А каждая ошибка императора, Ваше Высочество, — это не двойка в дневнике. Это чья-то смерть. Может быть, тысячи смертей. Вы хотите быть убийцей по неведению?

Николай резко поднял голову.

В полумраке кладовой я увидел его глаза. В них блестела влага. Но это были не слезы обиженного ребенка, которого лишили сладкого. И не слезы страха перед наказанием. Это была злость. Холодная кристаллизованная злость на самого себя.

Я знал этот взгляд. Так смотрит программист, который трое суток искал баг, перерыл весь интернет, проклял всех богов кремниевой долины, а потом обнаружил пропущенную точку с запятой в первой строке своего же кода. Это смесь стыда, ярости и облегчения одновременно.

— Я был дураком, — тихо, почти беззвучно произнес мальчик. Его губы дрогнули, но он удержал лицо. — Ты прав, Максим. Я… я просто увлекся.

Он провел ладонью по лицу, размазывая графитовую смазку, и теперь напоминал индейца на тропе войны, который по ошибке забрел в библиотеку.

— Мне здесь так хорошо, — он кивнул в сторону нашей импровизированной мастерской, заваленную стружкой и инструментом. — Здесь все… настоящее. Честное. А там, в классах… душно. Слова пустые, правила мертвые. Я забыл, зачем все это нужно. Думал, станка хватит.

Он горько усмехнулся и спрыгнул с верстака. Выпрямился. Грязная рубашка, всклокоченные волосы — но передо мной снова стоял Романов.

— Завтра пойду к Аделунгу, — сказал он твердо, глядя мне прямо в глаза. — Сдам все эссе. Про Пунические войны, про Ганнибала… про все. И Дюпону отвечу так, что он подавится своим прононсом. Пусть только попробует сказать, что я лентяй. Я ему на идеальном французском объясню, куда ему стоит пойти со своими жалобами.

В его голосе зазвенел металл. Тот самый, из которого отливают пушки, а не колокольчики для шутов. Он хотел мести. Интеллектуальной мести тем, кто посмел усомниться в его способностях.

Я встал и положил руку ему на плечо.

— Не отвечайте назло, Ваше Высочество, — мягко осадил я его. — Назло — это уровень Ламздорфа. Это детская песочница, где кидаются какашками. Мы с вами играем в другой лиге.

Я чуть сжал пальцы, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряженные мышцы подростка.

— Отвечайте по существу. Спокойно. С убийственной вежливостью. С фактами. Разбейте их аргументы знаниями, а не эмоциями. Пусть Дюпон увидит не обиженного мальчика, а будущего монарха, который владеет языком лучше самого учителя. Вот это будет победа. Это будет мат в три хода.

Николай посмотрел на меня снизу вверх. Уголок его рта дернулся в кривой усмешке — одной стороной, цинично и по-взрослому. Это была улыбка человека, который принял горькое лекарство, не поморщился и даже оценил послевкусие.

Он не обиделся. Он понял.

— По существу… — повторил он, пробуя слова на вкус. — Да. Ты прав. Эмоции — для толпы. Аргументы — для королей.

Он глубоко вздохнул, стряхивая с себя остатки мальчишеского упрямства.

— Спасибо, Максим. За то, что… вправил мозги. Жестко, но по делу. Ламздорф бы просто орал и топал ногами. А ты объяснил.

— Работа такая, — буркнул я, убирая руку. Мне стало неловко от этой искренности. — Техподдержка императорского дома, первый уровень. «Семь бед — один резет».

— Что? — переспросил он.

— Поговорка такая. Из будущего, — я подмигнул. — А теперь марш мыться, Ваше Высочество. Если Ламздорф увидит вас в таком виде, он решит, что я вас не наукам учу, а готовлю к карьере трубочиста. И тогда нам точно крышка, никакая латынь не спасет.

Николай фыркнул, впервые за этот тяжелый разговор улыбнувшись по-настоящему, светло и открыто.

— Уже бегу. Но завтра… завтра после латыни мы продолжим? Пули сами себя не отольют.

— После латыни, — подтвердил я тоном строгого привратника. — И после французского. И только если Дюпон не напишет еще один донос.

Он кивнул и выбежал из кладовой, на ходу пытаясь оттереть щеку рукавом.

Я остался один. В тишине, нарушаемой только далеким гулом дворцовой жизни. Я прислонился спиной к верстаку и медленно сполз вниз, на корточки. Ноги дрожали.

Это был самый сложный экзамен в моей жизни. Сложнее сопрамата, сложнее защиты диплома, сложнее любого дедлайна. Я только что перепаял мозги будущему императору России. Без наркоза, в полевых условиях.

И, кажется, пациент выжил.

Глава 17

Воскресная литургия в Зимнем дворце — это не просто религиозный обряд. Это, доложу я вам, мощнейший социально-политический ивент, пропустить который сложнее, чем корпоратив с участием генерального директора, где отмечают списки присутствующих. Отсутствие в церкви — это не «проспал», это политическое заявление, граничащее с бунтом.

Поэтому Николай стоял в первом ряду.

Я, как лицо без определенного чина и с сомнительной репутацией «придворного механика», жался в дальнем углу, за массивной колонной из малахита, стараясь слиться с интерьером. Отсюда мне был виден только профиль Великого Князя и спины придворных дам, затянутые в корсеты так туго, что я каждый раз ждал звука лопнувшего китового уса.

Николай стоял в парадном мундире прямо, как натянутая струна. Свечу он держал ровно, не шелохнувшись, и крестился широко, по-русски. Я наблюдал за ним и понимал одну вещь, которая не вязалась с моим циничным взглядом человека из двадцать первого века: он не играл.

Для него этот запах ладана, густой, сладкий до приторности, этот рокот протодиакона, от которого вибрировала диафрагма, эти золотые оклады и лики святых — все это было не декорацией власти. Это было реальностью. Такой же твердой, как чугунная станина нашего станка. Он верил. Верил так, как верят дети, которым еще не объяснили про теорию эволюции и Большой взрыв. Он верил, что Бог смотрит на него прямо сейчас, из-под купола, и оценивает каждое движение души.

В этой искренности была его сила. И, как выяснилось через час, его главная уязвимость.

Литургия закончилась. Толпа потекла к выходу, шурша шелками и звеня шпорами. Я уже собирался нырнуть в боковой проход, чтобы успеть в мастерскую и подготовить тигель к плавке, когда заметил неладное.

Николай не вышел.

Его перехватили.

Отец Серафим. Я знал этого персонажа. Дворцовый священник, фигура колоритная и, чего уж греха таить, пугающая. Окладистая борода, глаза, в которых смирение странным образом соседствовало с пронзительностью следователя по особо важным делам, и голос