Выжить в битве за Ржев - Августин Ангелов
Выслушав донесения Смирнова и Ветрова, Орлов поспешил к рации, которую после боя уже доставили радисты из деревни Иваники на новую позицию, выполнив указание своего начальника из Особого отдела, чтобы радиосвязь всегда находилась рядом с ним. Рацию включили и настроили на новом месте. И Орлов послал очередную шифровку Угрюмову: «Довожу до вашего сведения, что высота 87,4 удержана с помощью танков и самолетов, присланных вами. „Ночной глаз“ на месте и продолжает громить оккупантов. В бою за высоту он уничтожил не менее 15 немецких военнослужащих, — в том числе 7 унтер-офицеров и 6 пулеметчиков; точными выстрелами из противотанкового ружья остановил два танка попаданиями в механиков-водителей. Рядовой Денисов тоже проявил себя в бою хорошо. Застрелил трех унтер-офицеров противника и перестрелял вражеский танковый экипаж, покидающий подбитую машину. Продолжаю наблюдение. Жду дальнейших распоряжений. Прошу вас прислать дополнительную помощь. Положение остается критическим. После боя не осталось целых артиллерийских орудий и почти отсутствует боезапас».
* * *
Когда наступила короткая передышка, Ловец, измазанный кровью и грязью, прислонился к брустверу, пытаясь перевести дух. Николай сидел рядом, скорчившись, все еще сжимая свою винтовку.
— Я видел, как вы убивали немца ножом, — тихо сказал он, не глядя на Ловца. — Я бы так не смог.
— Нет, ты тоже смог бы, — просто ответил Ловец. — Иначе он убил бы тебя в такой ситуации. Это война, Коля. Не спорт. Не футбол. Здесь нет правил, кроме одного: убить того, кто пришел убить тебя. Убить, чтобы выжить.
Юноша молча кивнул. В его глазах что-то изменилось. Взгляд сделался серьезнее, строже. Казалось, остатки детской наивности и юношеской романтичности испарялись, уступая место тяжелому, взрослому пониманию реальности. Сегодня он увидел войну не через прицел, а вблизи, со всей ее самой неприглядной, жестокой стороной окопной рукопашной схватки. И это было, пожалуй, самым важным уроком, который Ловец смог ему дать в этот трудный день.
Вечером, после скудного ужина, когда Ветров ушел в караул, а Смирнов вышел куда-то вместе с Орловым, они с дедом снова остались вдвоем в их блиндаже, который все-таки уцелел, хотя крыша из бревен, засыпанная землей, осела по краям. Наступила неловкая пауза. И Николай снова не смог сдержать вопросов, внимательно рассматривая «приблуды» Ловца, которые тот извлек из ящика и начал чистить при тусклом свете свечи.
— Я такого никогда не видел… — Николай осторожно кивнул на тепловизор в руках снайпера.
Потом, все внимательно рассмотрев, продолжил:
— Товарищ Ловец, вы, вроде бы, сказали, что техника наша, советская, а эти иностранные надписи на вашем приборе тогда откуда?
Ловец, протирая оптику своего ночного прицела, замедлил движения пальцев, проговорив:
— Это секретный экспериментальный образец, замаскированный под изделие, доставленное по ленд-лизу. Испытывается в боевых условиях. О нем враги узнать не должны.
Николай загорелся интересом.
— Я даже не знал, что наша наука уже сейчас создает такое! Значит, после войны мы опередим весь мир в техническом прогрессе… — Он не договорил, но в его глазах вспыхнула та самая вера в светлое технологическое будущее, которое, по его мнению, энтузиаста строительства коммунизма, должно было обязательно наступить после победы.
Ловец почувствовал острый укол стыда. Он лгал этому юноше, своему деду, который верил в то, что эта техническая «приблуда» — достижение его Родины, которой Коля так гордился…
— Не загадывай, — буркнул он. — Сначала войну выиграть надо. А для этого — выжить. Ты видел, какой жестокий сегодня был бой? Так и завтра будет не легче. И послезавтра — тоже. Несколько лет понадобится, чтобы победить проклятых немцев.
Но Николай, разгоряченный своим энтузиазмом, не унимался. Разговор невольно скатился к общим темам.
— Вы знаете, у нас в части политрук перед отправкой сюда говорил мне, — начал он, и в его голосе зазвучали знакомые Ловцу по старым кинохроникам интонации искренней убежденности, — что каждый снайпер — это не просто солдат. Это идейный борец. Каждый убитый фриц — это не просто враг, это удар по фашистской чуме, которая посмела посягнуть на нашу социалистическую Родину. Мы очищаем землю для новой жизни ради построения коммунизма во всем мире!
Ловец молчал, глядя на пламя свечи. Он помнил эти слова на полустертой от времени табличке. Что-то подобное было выгравировано на стеле над братской могилой, где, как он думал, лежал его дед. Наверное, тот самый политрук, выживший и похоронивший своих боевых товарищей, писал тот памятный текст…
— А вы как считаете, товарищ Ловец? — спросил Николай, и в его вопросе не было подвоха, а было лишь желание найти в нем единомышленника, разделяющего идеалы самого Николая.
Ловец поднял на него глаза. Парню едва исполнилось девятнадцать лет. Щеки, обветренные морозом, но еще сохранившие юношескую мягкость. Светлые волосы, коротко стриженные, торчали из-под шапки-ушанки, сдвинутой набок. Глаза — ясные, серо-голубые, с тем прямым, открытым взглядом, который бывает у людей, не успевших увидеть еще в своей жизни слишком много грязи. Он сидел прямо, спина — словно струна, на гимнастерке под распахнутой телогрейкой — значки «Ворошиловский стрелок» и комсомольский. Он выглядел именно так, как на той довоенной фотографии, где красовался со значком ОСАВИАХИМа. Только в глазах была не спортивная удаль, а сосредоточенная, взрослая серьезность, отшлифованная несколькими неделями тяжелых боев под Ржевом.
И попаданец видел в этом пареньке не просто родственника. Он видел перед собой человека этой самой эпохи военных лет Великой Отечественной — жесткой, страшной, но бесконечно далекой от цинизма и разочарований конца XX и начала XXI века. Как ему ответить? Сказать, что коммунизм так и не построят? Что победит капитализм? Что страна, за которую он готов умереть, распадется через полвека с небольшим после победы над Германией, доставшейся через огромные потери и с невероятным напряжением всех сил народа? Что страна надорвалась в этой войне, потеряв на фронтах огромное количество самых храбрых и активных пассионариев и растеряв потенциал для дальнейшего развития в сторону строительства того самого коммунизма? Или даже прямо сказать, что идеалы, в которые дед сейчас так фанатично верит, будут преданы, осмеяны и растоптаны уже следующим поколением?
— Я считаю, что твой политрук был прав в главном, — наконец с трудом выдавил из себя Ловец. — Мы защищаем свою землю и своих людей. От тех, кто пришел с мечом. От оккупантов
