Выжить в битве за Ржев - Августин Ангелов

— Нога болит… помнит, где пуля прошла. Но отлеживаться дольше — с ума сойдешь. Да и не по мне это. Вот и вызвался я в караул, чтобы медпункт охранять.

Он замолчал, и его взгляд скользнул в сторону темного поля перед позициями, где валялись черные остовы подбитой техники и замерзшие трупы. Потом опять сказал:

— А у вас тут, видать, жарко было. Я лежал внутри, слышал. Громыхало почти весь день… Потом стихло. Всех немцев прикончили, так получается.

— Кончили не всех, — мрачно констатировал Ловец, присаживаясь на ящик рядом. — Отползли враги, чтобы снова приползти потом. Твоя рана как, не гноится?

— Санинструктор обработала. Девка молодая, но рука твердая, — усмехнулся Чодо. — Говорит, что кость не задета. Пуля через мышцу прошла навылет. Повезло мне. Через пару недель заживет. Ты сам как?

— Я в порядке. Воюю, — сказал Ловец.

А таежник неожиданно начал рассказывать. Голос у него был низкий, монотонный, будто он вел охотничью байку у костра.

— А знаешь, пока ты там, на высоте, с фрицами перестреливался, тут у нас за холмом тоже повеселиться пришлось. Лазарет-то наш — он в старой немецкой землянке, что под скатом высоты. И немцы, которых наши отрезали от своих танковым прорывом, к нам сюда завалились. Когда они пытались искать пути для отхода, то увидали наш медпункт и подумали, что здесь слабое место, и можно будет через нас пройти по тыльной стороне холма. Человек двадцать, не меньше, их было. Вот нагло и полезли. Ну и мы, раненые, значит, дали отпор.

В его рассказе не было пафоса, только сухие факты, но Ловец сразу представил картину. Лазарет прикрывала лишь горстка раненых бойцов, еле державшихся на ногах. А тут — ярость отступающих немцев, их отчаяние и желание прорваться любой ценой к своим.

— Я лежал у входа, — продолжал Чодо. — Винтовку свою держал рядом все время. Санинструктор кричала мне: «Ты куда, раненый!». А мне что? Лежать и ждать, пока меня, как тетерева на току, фрицы пристрелят? Не по-нашему это, не по таежному обычаю. Потому я, как неладное почуял, выстрелы услышал вблизи, выполз к брустверу. Вижу — бегут, пригнувшись, и на бегу в наших стреляют. Ну и я стрелять начал.

— И как справился? — поинтересовался Ловец.

Охотник рассказал дальше:

— Первого — унтера их, что пасть разевал, орал что-то и пистолетом размахивал, — сразу взял на мушку. Выстрелил. Он упал и не шевелился больше. Другие залегли. Начали по мне прицельно стрелять из своих карабинов. Да стрелки плохие оказались. Только земля рядом со мной от их пуль чуть осыпалась. Тут и наши ребята ко мне подтянулись из лазарета. У одного, раненого в левое плечо, «папаша» был с полным диском. А второй, тоже с простреленной ногой, как я, вооружился «Светкой», вроде твоей, только простой, без оптики. Отстреливаться мы начали, но мало нас было… А фрицы пошли в последний бросок. Видно, они решили, что нас быстро числом задавят. Кинулись вперед все вместе, чтобы гранатами закидать. Тут уж я не церемонился. Как на облаве, когда волки на тебя идут. Не спеша. Вдох. Выдох. Выстрел. Перезарядка. Еще выстрел. Они близко уже были, метрах в пятидесяти. Один с гранатой бежал — упал, не докинув. Другой, здоровый, в каске, из-за камня выглядывал, целился в меня. Пулю получил в лоб и перестал целиться. Главное с ними — паники не допустить. Если дашь слабину, то задавят. А мы их встретили спокойным, метким огнем. Хоть и трое нас было, но отбились. Немцы напоролись на наши пули и засуетились, отошли… Шесть фрицев я положил. Наши двое раненых еще двух или трех подстрелили. Остальные кинулись обратно, да попали под танковый пулемет…

— Значит, показал ты немцам кузькину мать! А я думал, что лежишь и болеешь спокойно в лазарете, — улыбнулся Ловец.

Чодо сделал последнюю затяжку, бросил окурок на дно окопа, притопнув его здоровой ногой, потом взял в руки свою винтовку и погладил ее нежно кончиками пальцев, проговорив:

— Вот она, красавица моя, выручила. Без оптики — не попал бы так, чтобы наповал сразу. А с оптическим прицелом — как на ладони все было.

— Охотничий навык, он и на войне пригождается, — заметил Ловец.

А Чодо, кивнув, сказал:

— Зверь, он и есть зверь, хоть на двух ногах, хоть на четырех. Мясо, да шкура. Только шкуры разные, а мясо и кровь тоже красные…

Ловец слушал, кивая. В этом простом, жестоком рассказе была вся суть солдатского подвига — сражение не за какие-то идеи, а за жизнь свою и тех, кто рядом. Чодо не думал ни о коммунизме, ни о капитализме, защищая лазарет. Он думал лишь о том, что в землянке — раненые, что санинструктор, молодая девушка, которая ему ногу перевязывала, кричит от страха, и что, если эти «двуногие волки» прорвутся — всем конец. И он, таежный охотник, сделал то, что умел лучше всего — четко, без промахов, отстреливал очередных «озверевших немцев», угрожавших смертью всем тем, кто пытался защититься от их нашествия.

— Это настоящий подвиг, — хрипло сказал Ловец. — Лазарет удержал. Людей спас.

— Таежник я, — просто ответил Чодо. — В тайге оставлять своих на растерзание зверям — самый большой грех. Тут, на фронте, то же самое.

Ловец взглянул в темноте на его решительный, жесткий профиль на фоне снега и понял, что этот человек готов погибнуть, но спасти тех, кто рядом. Не из-за какой-то идеологии, не из страха перед системой, а из своего простого, таежного, но железного понимания: пока жив, надо бороться с врагом.

— Ты отдыхай пока, — сказал Ловец, поднимаясь с ящика. — Как окрепнешь — жду тебя на передовой. С твоими глазами да умением ветер чувствовать, — мы этим фрицам еще покажем, где раки зимуют!

Чодо лишь кивнул. Война для него стала просто новой, страшной охотой. И он был готов опять выйти на охотничью тропу, чтобы отстреливать оккупантов. Впрочем, Ловец не удивлялся. Суровые времена всегда порождали суровые нравы.

Он хлопнул Чодо по плечу и коротко бросил: «Выздоравливай, браток». Охотник лишь кивнул, уже снова уставившись в темноту, его пальцы привычно обхватили цевье снайперской «Мосинки». Он слушал ветер.

* * *

Когда Ловец двинулся по траншеям обратно, обходя холм, его внимание привлекла суета возле того места, где