Выжить в битве за Ржев - Августин Ангелов
Ответ получился уклончивым, но Николай, похоже, принял его за согласие, слегка приправленное фронтовым скепсисом бывалого бойца. Он кивнул.
— Правильно. Сначала надо победить Германию. А потом будем строить новую жизнь. Обязательно построим. Я, знаете, до войны на стадионе «Динамо» играл. Мечтал стать инженером-строителем и новые стадионы строить, чтобы дети и внуки могли развивать в себе спортивные качества и укреплять твердость духа… — он засмущался, словно поймав себя на излишней сентиментальности. — Ну, это я о следующих поколениях, потому что у меня самого уже есть маленький сын. И я хочу сделать его жизнь лучше… После войны.
«Чтобы внуки наши… Знал бы он, куда мы, следующие поколения, пришли…» — эхом отозвалось в мозгу у Ловца. Он резко встал и сказал:
— Вот после войны и будет видно.
Он посмотрел на Николая. Ему хотелось как-то подбодрить деда.
— А ты молодец! — хрипло сказал Ловец, чуть улыбнувшись. — Точная работа. Немцев положил четко.
Денисов кивнул, но в его глазах не было радости. Была тяжелая усталость и то самое понимание, которое приходит к меткому стрелку после первых убийств, совершенных не на полигоне понарошку стрельбой по ростовым мишеням, а в реальности войны, где от точности попаданий зависит собственная жизнь и жизни боевых товарищей. Коля взрослел на глазах, внутренне сжимаясь и каменея сердцем. Именно так и рождались те самые «окопные волки», о которых потом будут писать в мемуарах. Николай слегка смутился, но глаза у него загорелись гордостью, когда проговорил:
— Стараюсь, товарищ командир. Каждый убитый фашист — это шаг к победе, к освобождению Родины от коричневой чумы. Мы должны очистить нашу землю, чтобы наши дети и внуки жили при коммунизме, в мире и счастье.
Он произнес это без пафоса, как очевидную, непреложную истину. Как таблицу умножения. И в этой простой, железной вере было что-то, от чего у Ловца, видавшего в своем времени и крушение идеалов, и циничный передел мира, и подлость предательства, сжалось сердце. Как ему объяснить этому юноше, что победа будет, но мир и счастье окажутся сложнее, что идеал потускнеет, что страна, которую он защищает, пройдет через такие испытания, о которых он и не мог подумать?
— Да, — хрипло сказал Ловец. — Дети и внуки… Это очень важно.
Ловец сглотнул комок в горле. Он сегодня в бою защищал не просто высоту от атак немцев. Он защищал этого юношу, своего деда, от превращения в безликую единицу в страшной статистике ржевских потерь. Он вклинился в ход истории, чтобы сберечь в ней одну-единственную нить — нить жизни Николая Денисова. И ради этого он был готов стать частью всей этой мясорубки, принимать ее бесчеловечные правила, убивать снова и снова.
— Сейчас давай-ка, ложись спать, пока немцы не стреляют, — проговорил Ловец и вышел, оставив Николая немного озадаченным.
Выйдя наружу из полуразрушенного блиндажа, в котором с трудом удалось снова затопить печку, попаданец глубоко и судорожно вдохнул ледяной воздух. В его груди бушевало какое-то тяжелое и незнакомое чувство — смесь дикой, щемящей нежности к своему юному родственнику, острого стыда за свои вынужденные умолчания и леденящего страха снова потерять деда. Причем, Ловец опасался не только за жизнь Коли, но и за его душу. Как рассказать ему правду? И нужно ли? Не будет ли такая правда для него страшнее вражеской пули? Не украдет ли она у него ту самую силу, что держит его сейчас в этом аду — веру в то, что его «коммунизм» не пустые слова, а нечто реальное, что когда-то после войны обязательно будет построено на самом деле?
Ловец посмотрел на темное небо, где уже погасли последние отблески заката. Он пытался гнать от себя все эти мысли, но они не уходили, вновь и вновь раскачиваясь в мозгу, словно маятник. Все это сильно отдавало каким-то пустым философствованием. А философствовать Ловец не любил. Он, бывший солдат другой битвы, перенесенный в самое пекло этой, теперь знал ее страшную цену не по учебникам. Он знал ее цену в глазах своего деда, в котором с каждым боем угасала юношеская вера в лучшее и зажигался холодный, стальной огонь солдата-фронтовика. И Ловец клялся себе, что этот огонь не погаснет в марте 1942-го, что он проведет деда через этот ад, через все эти «ржевские деревеньки, которые брали, брали, да так и не смогли взять». Он даст ему дожить до того дня, когда над Рейхстагом взовьется знамя, а пока нужно просто выживать и убивать врагов.
И, одновременно, Ловец понимал, что он, «музыкант» из будущего, мастер меткой смерти, оказался беспомощен перед простым и ясным мировоззрением своего деда. Он мог научить его стрелять еще лучше, маскироваться гораздо тщательнее, устраивать хитрющие ловушки для немцев, грамотно биться в рукопашной, выживать почти в любых ситуациях. Мог даже отдать ему свой тепловизор. Но он не мог, не решался прикоснуться к тому, что составляло самую суть этого юноши — к его наивной вере в светлое будущее СССР, в то самое пресловутое построение коммунизма.
Все эти рассуждения проносились в голове у Ловца, когда он пробирался по системе траншей к обратному скату высоты, возле которого расположился лазарет. Он пошел туда, чтобы проведать Чодо, раненого в левую ногу во время их неудачного выхода за «языком». Ему нужен был в «оркестр» этот таежный охотник, который обладал таким острым зрением и умел чувствовать ветер. И попаданцу было очень досадно, что Чодо не повезло на первом же совместном боевом выходе. Как он там в лазарете пересидел атаки немцев? Когда сможет вернуться в строй? Эти вопросы вышли на первый план, как только Ловец приблизился к лазаретному блиндажу.
Вот только Чодо искать не пришлось. С туго перевязанной ногой он уже сидел снаружи на ящике, раскуривая самокрутку. Его трехлинейка с оптическим прицелом тоже никуда не делась, стояла с ним рядом, прислоненная к земляной стенке окопа. «Значит, все с ним не так уж и плохо!» — обрадовался снайпер, сразу окликнув таежника:
— А ты уже и оклемался, как я погляжу?
Глава 22
Охотник медленно повернул голову, и в его обветренных, узких глазах, привыкших высматривать зверя в таежной глуши, мелькнула искорка интереса. Он кивнул, придерживая цигарку
