Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

— Литейный двор Адмиралтейства, герр Максим, — прошептал он заговорщицки. — Это брак от лафета берегового орудия. Мастер хотел в переплавку пустить, но я… хм… убедил его, что для нужд Его Высочества даже брак становится золотом. Полштофа водки творят чудеса.

Чугунина была тяжелой, грубой, но надежной, как фундамент Исаакиевского собора. Это была наша основа.

А вот телом выступал «донор» — старый, рассохшийся ткацкий станок, который мы с Николаем нашли на складе списанного имущества. Он выглядел как скелет доисторического животного: потемневший дуб, трещины, пахнущие пылью веков. Но дерево было великолепным — мореный дуб, твердый, как камень. Вековая выдержка. Его не поведет и не скрутит.

— Это будет Франкенштейн, — пробормотал я, прикидывая, как состыковать чугун с ткацким прошлым. — Но этот Франкенштейн будет танцевать балет.

Николай крутился рядом, в своем кожаном фартуке поверх голландской рубашки.

— Зачем нам ткацкий станок, Максим? — спросил он, подавая мне очередной кусок проволоки. — Мы будем ткать полотно?

— Мы будем ткать дерево, Ваше Высочество. Точнее, стружку.

Я постучал по деревянной раме.

— Смотрите. Чугун гасит вибрации. Это база. Но нам нужны направляющие. И нам нужна площадка для резцов.

— Площадка? — переспросил он.

— Да. Рука на весу не выдержит крутящего момента заготовки.

Я взял кусок угля и подошел к стене, которую мы давно превратили в школьную доску.

— Представьте. Вот вы держите резец в руках. У вас сильные руки, но вы человек. Вы дышите. У вас бьется сердце. Мышца может дернуться. И на заготовке останется зазубрина. Точность — плюс-минус лапоть.

Я нарисовал дрожащую линию.

— А теперь представьте, что резец упирается в площадку. А эта площадка закреплена намертво возле самой заготовки. Удерживать инструмент проще и никакой усталости. Все просто.

Я провел прямую линию, используя деревянную рейку как линейку.

— Англичане сейчас идут к этому. А мы… мы сделаем это здесь. В сарае.

Николай схватил уголек.

— Площадка под резец… — забормотал он, быстро набрасывая эскиз. — Значит, нужно закрепить ее как раз возле будущей заготовки? Чтобы та крутилась, а вдоль нее по площадке можно было передвигать резец?

— В точку!

Он смотрел на чертеж так, словно это была карта острова сокровищ.

* * *

Тульские мастера прибыли через две недели.

Я ожидал увидеть этаких лесковских Левшей — хитрых мужичков с прищуром. Но в наш сарай вошли два шкафа.

Потап и Кузьма.

Они были мрачнее тучи и фундаментальнее, чем тот самый чугун из Адмиралтейства. Их лица напоминали дубовую кору, выдубленную дымом и ветром, а руки… Боги, я таких рук не видел даже у кузнецов в РПГ. Это были не руки, а природные тиски. Кожа на ладонях была такой толстой и ороговевшей, напоминающей шкуру крокодила, что они могли, наверное, брать угли из горна без клещей.

Они вошли, сняли шапки, перекрестились и уставились на меня с тяжелым, свинцовым недоверием.

— Ну, здравствуйте, мастера, — я протянул руку. — Максим фон Шталь. Будем работать вместе.

— Здравия желаем, герр Максим, — прогудел Потап басом, от которого задребезжали стекла. — Нам сказано, к Его Высочеству приписаны. А тут…

Он обвел взглядом наш сарай. Недоделанный станок из палок и чугуна, кучи стружки и я в грязном фартуке.

— … Немцы, — буркнул Кузьма себе под нос, но я услышал. В этом слове сквозила вся вековая нелюбовь русского мастерового, привыкшего работать «на глазок» и «с божьей помощью», к немецкой педантичности и чертежам.

Для них я был шарлатаном. Выскочкой, который задурил голову юному князю.

Николай вышел к ним, вытирая перепачканные руки о штаны (Ламздорф упал бы в обморок).

— Рад видеть вас! — он сиял. — Нам нужны ваши руки. Золотые, как говорят.

Потап поклонился, но взгляд его остался колючим.

— Служить рады, Ваше Высочество. Тольки что делать-то? Винты точить? Экое невидаль. Мы ружья инкрустируем, ещё много чего могем, а тут… слесарка.

Они были оскорблены. Их, элиту оружейного дела, пригнали крутить гайки в сарае под началом какого-то мутного немца.

Я понял: это экзамен. Сейчас или никогда. Если я не завоюю их уважение прямо сейчас, они будут саботировать работу. Не со зла, а просто из презрения. Сделают «как всегда», а не «как надо».

— Слесарка, говоришь? — спокойно спросил я, подходя к верстаку. — Блоху подковать — дело хитрое, согласен. А вот сделать так, чтобы шестерня не била и зазор был в толщину волоса — это другое. — Запоздало я вспомнил, что «Левша» Лескова выйдет только в конце этого века, но как ни странно, судя по взглядам, мысль была понятна.

Я взял заготовку. Грубая отливка шестерни, вся в окалине и заусенцах.

— Видишь зубья? — спросил я Потапа. — Кривые. Форма неправильная. Эвольвенту надо вывести. Знаешь, что такое эвольвента?

Потап нахмурился.

— Мы по лекалам делаем. Как деды учили.

— А я без лекал покажу. На глаз. И чтобы катилась, как по маслу.

Я зажал деталь в тиски. Взял напильник. Обычный, драчевый напильник.

В воздухе повисла тишина. Мастера смотрели на меня, скрестив руки на груди. Ждали, когда немец опозорится. Они привыкли, что господа вот так на ходу ничего не делают.

Я закрыл глаза на секунду, вспоминая.

В той жизни, до кода и клавиатур, у меня был дед. Старый токарь шестого разряда. Он учил меня чувствовать металл. «Металл — он живой, Максимка. Ты его не насилуй. Ты его проси».

Я положил правую руку на рукоять, левую — на носок напильника. Встал в стойку. Ноги на ширине плеч. Корпус чуть вперед.

И начал.

Вжик. Вжик. Вжик.

Ритм. Главное — это ритм. Напильник должен идти ровно, всей плоскостью, не заваливаясь. Нажим — только при движении вперед. Назад — холостой ход, отдых.

Звук наполнил мастерскую. Металлический, визжащий, но для уха профессионала — музыкальный. Я чувствовал, как зубы напильника вгрызаются в чугун, снимая лишнее, слой за слоем, микрон за микроном. Мои руки работали механически и точно.

Я почти не смотрел на деталь. Я чувствовал её вибрацию.

Минута. Две.

Стружка сыпалась на пол серебряным дождем. Я вошел в транс. В этот момент я не был ни попаданцем, ни инженером. Я был функцией снятия лишнего материала.

— Готово, — я выдохнул, отложил инструмент и сдул серую пыль с зубца.

Поверхность сияла матовым блеском. Идеальная кривая. Поверхность ровная, гладкая, без единой зазубрины или «ямы».

Я открутил тиски, достал