Легализация - Валерий Петрович Большаков
– Примерно, на два штыка лопаты, – деловито вставил Брюквин.
– Ну, да, – буркнул я недовольно. – Работать будем отчетливо – зря времени не тратить, но и не спешить. Мы не на «картошке»!
Марина, сидевшая напротив, кивнула, качая забавными косичками, а Панин, что глыбился во главе стола, уперся в меня серьезным взглядом:
– Приказывай, товарищ командир.
– Строиться! – резко скомандовал я.
Там же, позже
Пашкины «разведчики» прочесывали лес совсем рядом с нами. Их было видно за разрывчатым строем берез, и слышно, как они перекликались, как тужились, втыкая щупы.
А мои, в основном, на земляных работах пыхтели. И мы с Сёмой копали, и Армен, и Гоша. В сторонке перелопачивал землю товарищ майор. Хорошо, хоть глина под ногами рассыпчатая, а не вязкая, как пластилин.
Витёк с Генкой, оба из восьмого класса, но здоровенные лбы, таскали носилки. А самая нудная и утомительная работа досталась девчонкам – стоя на коленках, они отбирали у земли то, что ранее отняла война.
Ржавые штыки и зажигалки, ломкие патроны, позеленевшие пуговицы, пряжки, тусклую монетку в 20 копеек тридцать восьмого года, комсомольский значок, сплющенную фляжку, изъеденную временем подошву сапога, и кости, кости, кости…
Девушки уже не плакали над каждым черепом, они деловито очищали их от грязи и складывали на чистый брезент.
Нет, наши красавицы вовсе не ороговели душою, просто обвыкли и уже не лили слёз от чрезмерной жалости, вздыхали только. Их куда больше потрясло найденное зеркальце, возможно, оброненное медсестричкой. Ира Клюева глянула в него – и содрогнулась, будто вовсе не себя увидала в облупленном блеске.
– Интересно… – пропыхтел Резник, нагружая носилки. – Наши тут в засаду угодили, или их просто слали в атаку? Под пулеметы?
Армен, набирая полную лопату, пожал плечами.
– Мы нашли только один «эмгач»…[7] Может, второго и не было? Вот наши быстренько и задавили пулеметное гнездо.
– Ага, быстренько! – фыркнул Сёма. – Шестого поднимаем!
– Еще подсыпь, – забасил Витёк, лениво разминавший бицепс.
– Хватит с вас! – выдохнул Резник, утирая потный лоб. – Тащите!
Носильщики крякнули – и взяли вес.
– А я всё про другое думаю… – задышливо выговорил Ара. – Вот, каково им было? Лежат с винтовками, вжимаются в траву или в снег… Пули хлещут… Чуть приподнимешься – и схлопочешь очередь. И тут команда: «В атаку!» Все вскакивают, кричат: «Ура!», бегут… А я бы вскочил?
Вразвалочку подошел Панин, и забрюзжал, носком сапога счищая глину с лопаты:
– Не кричали мы «ура»… Меня когда сбили, я со всеми отступал. А к нам комбат прибился… Вредный был мужик, но дело знал туго. Мы, говорит, не бежим, а отступаем! Ага… Чуть отойдем – и в атаку! Но худого не скажу, бойцов Кузьмич жалел, зазря на смерть не посылал…
– А что тогда кричали? – живо заинтересовался Акопян.
– Ну-у… – пожал плечами Василий Павлович. – Кто просто орал, кто матерился, а кто и выл… По-всякому.
Словно озвучивая воспоминание товарища майора, завопил Паштет:
– Дюха-а! Иди сюда!
– Иду-у!
Радуясь зову, как переменке, я побрел на голос.
Пашку я нашел на взгорке у давным-давно заросшей лесной дороги. Она даже не узнавалась, а угадывалась – по деревьям. Березки, проросшие на былой грунтовке, вымахали пониже великанских сосен, что высились за обочиной могучими краснокорыми колоннами.
– Чего тут? – обронил я, подходя к «разведчикам», топтавшимся у раскопа.
Паштет обернулся – губы в нитку.
– Глянь, – вытолкнул он.
Я глянул. Костяк красноармейца в ошметках полуистлевшей ткани лежал, вытянув руки к ржавому остову пулемета «Максим» – без щитка, с пробитым пулями или осколками кожухом.
– Не туда смотришь, – посмурнел товарищ комиссар. – Ему обе ноги оторвало… Видишь? А вон те кожаные ремешки… Он ими перетянул культяпки – и продолжал стрелять!
И вновь до меня дотянулся тоскливый ужас давно минувшей военной поры… И дикое неистовство битвы, и клокочущая ярость бойца, обреченного на смерть, но до последней секунды истреблявшего врага.
Я сглотнул всухую, а рядом присел Панин.
– Смотри… тряпицы на кожухе ствола, – глухо заговорил он. – Кто-то обмотал его, чтобы вода не сразу вытекла… Стрелок не дотянулся бы. Паша, ищи второй номер, помощника наводчика! Кто-то же подавал ему ленту…
– Может, выжил? – робко предположил кто-то.
– Сейчас проверим! – вымолвил Паштет, с ожесточением всаживая заступ в покорную почву.
– А день-то какой… – пробормотал Василий Павлович, рукавом утирая лоб. – Майский денёк!
Я задрал голову кверху, куда рвались сосны. Их косматые кроны не сходились, оставляя полосу ясной лазури – словно отражение заброшенной дороги. Лес помнил давний бой…
Там же, позже
Традиционный костер разгорелся после ужина. Высокое пламя, что занялось с гулом и треском, сразу додало сумеркам неясности, набавляя черноты, но на удивление мало народу скопилось у огня. Дневная теплынь всё еще грела, сдвигая холода к ночи.
Поев, я отяжелел не только телесно – душа тоже просила покою. Мои губы изогнулись в усмешке: да-а, наполеоновские планы заняться Очень Важными Делами вряд ли будут реализованы… Мне даже думать не хотелось!
Да и разве я один такой? Гибкая психика юнцов и юниц причудливо рассекала сутки на ясный день, полный горестей и хлопот – и темную пору, когда живешь не думами, а ощущениями.
Мир ассоциировался с тьмою, а война – со светом…
…Завести ДЭСку мне удалось с первого раза. Дизель мажорно затарахтел, и повсюду протаяли лампочки, строя уют своими манящими огоньками. Катая во рту Ясино угощение – барбариску, я лениво побрел, обходя лагерь дозором.
Молодой ельничек, будто высаженный к новогодним праздникам – деревце к деревцу, манил парочки, как путника – колодец в пустыне.
Тихий говор, опадавший до шепота, слышался ясно, хоть и невнятно. Да и что разбирать в амурном
