Легализация - Валерий Петрович Большаков
– Благодарю за комплимент! – фыркнула Синти.
– Знаешь, у меня такое ощущение… – проговорил Фостер задушевно, набивая трубку табаком. – Такое ощущение, что русские давно вычислили всех наших агентов. Гонят дезу и… – он подумал, вытягивая губы дудочкой. – Но вот «Слон»… Могу спорить, что и этот Соколов у них под колпаком! А ты с ним встречалась… Вот и зацепка.
Фолк прищурилась.
– Ты по-прежнему считаешь, что Соколов лишь связной?
– Да он вообще никто… – невнятно проворчал Карл, закуривая. – Талантливый мальчик, угодивший под пресс сразу двух спецслужб… Это не интуиция, Синти, это опыт. Думаю, того, кто скрывается под чьей-то личиной, русские ищут точно так же, как и мы. Принципиальная схема проста. Вначале набивается база всех, кто контачил с таргет-группой. Это список «А». В список «Б» переносятся те, кто подходит под поисковые признаки, полученные оперативно-следственными мероприятиями и… Ну, и выводами профайлеров. В список «С» переносятся из списка «Б» лица, у которых не было алиби на момент… э-э… преступления. И по ним уже начинают плотно работать. Вернемся к Соколову, – деловито сказал он, напуская сладковатого дыму. – Узнав о направлении нашего поиска, – а мы уперлись в Военно-медицинскую академию! – КГБ дает туда задание выписать всех сотрудников… ну, не всех подряд, а начальников и тех, кто служит на офицерских должностях… и у кого есть сыновья в возрасте шестнадцати-двадцати лет. Этот список сравнивается со списком, которую ведет оперативная группа. И всё! Соколовы там будут единственные. Вот только Соколов-старший никакой не «Слон»! И Соколов-младший вовсе не его связной! Понимаешь? И мы, и они долго и упорно ловили черную кошку… вернее, черного кота в темной комнате. А его там не было! Потыкались чекисты, потыкались, и решили завербовать вице-консула Синтицию Фолк. – Карл невесело хмыкнул. – Вероятно, с отчаяния!
Вице-консул растерянно заморгала.
– И… – выдавила она. – Что мне делать?
– Звони, – кратко ответствовал Фостер, пыхая трубкой. – Договаривайся. Встречайся. А я обработаю Вудроффа…
Вторник, 8 мая. Утро
Новгородская область, деревня Цемена
Сухо отгремел салют, расходясь стихающим эхом, и безусые солдаты в чистеньких парадках закинули автоматы «на плечо».
Сощурившись, я оглядел плоскую вершину невысокого холма, занятую под воинское кладбище. В низинках до сих пор топко, а здесь даже слякотная глина подсохла, схватилась корочкой, и вольно гуляет ветер.
Хорошее место, как бы отрешенное от земного. И не печаль ложится на душу, а тихий свет…
Я неслышно вздохнул. Минута молчания затягивалась, но никто никого не торопил.
По одну сторону обширной братской могилы выстроился наш отряд, по другую скучились деревенские и гости из райцентра.
Кто-то из фронтовиков склонял голову, строго хмурясь, а сердобольная старушка, морща сухонькое личико, обтянутое черным платком, глядела куда-то вдаль, поверх темнеющего ельника, и ее впалый, сурово сжатый рот мягчел в застенчивой улыбке.
Я опустил взгляд.
Гробы, обтянутые алой тканью, лежали ровным штабелем, как в последнем строю. Правда, меня не угнетали тоскливые похоронные думы, наоборот, я находил в печальном ритуале некое душевное успокоение – нашим павшим возданы заслуженные почести, герои обрели покой…
Сама весна развеивала горечь – теплыми волнами колыхался лучезарный воздух, и небесная синь струилась меж голых ветвей.
Кряжистые деревья стояли, как в почетном карауле, с краю погоста. Летом здесь шелестит листва и качается зыбкая тень, набегая на скромные памятники. Зимой звенит морозная тишина, кривые ветки черной прорисью заштриховывают пасмурную высь, а осенью слетают наискосок желтые листья, шурша, как старая бумага – из такой вырезают цветы для венков…
Ветераны поглядели на серьезного, немного даже торжественного дядю Вадима в темном костюме, но без обязательной шляпы – слабые дуновенья игриво задирали поседелый чуб, смазывая впечатление солидности.
Дождались кивка высокого гостя – и заширкали лопаты. Рассыпчато опадал песок, а глинистые комья выбивали из гробовых досок короткие, тупые гулы.
Вскоре звуки заглохли – весь выбранный грунт вернулся обратно, и теперь лопаты, скрипя, шлепая да шурша, трамбовали рыхлую насыпь, придавая ей форму сильно усеченной пирамиды.
К следующей весне земля осядет, и можно будет ставить памятник – скромную безымянную стелу… А нашему клубу надо хорошенько постараться, и выяснить хотя бы несколько имён тех, кто отдал свои жизни за вот это мирное, невинно голубеющее небо. Я машинально кивнул своим мыслям.
– Как-то всё… – задумчиво протянул Резник, словно подыскивая нужное слово.
– Как? – Маринкины глаза потемнели.
Не глядя на нее, Сёма вытолкнул:
– … Правильно!
Пухначёва улыбнулась ласково, и погладила его по плечу.
«Тоже правильно…», – подумал я, испытывая знакомое ощущение неполноты бытия, малоприятный сбой мировой гармонии. И тут же уловил присутствие Томы.
Она была рядом, близко, но стеснялась даже прикоснуться ко мне, боясь, в трогательной чуткости своей, хоть как-то нарушить щемящий момент погребения. Я сам взял девушку за руку.
Наши пальцы переплелись, возвращая миру законченность, а Томино личико просветлело.
«Созвучье полное…»
Перехватив одобрительный взгляд Кузи, я поймал себя на том, что губы мои готовы были изогнуться в умиленной улыбке, и обеспокоился.
«Э, э! Уж не влюбился ли ты, дружочек? – зажужжали мысли вспугнутыми пчелами. – Только этого еще не хватало…»
На минутку мне стало неуютно и тягостно. Было такое ощущение, что весь мой внутренний мирок, взлелеянный и устоявшийся, утратил скрепы – и перестраивается на ходу, складываясь в иную конфигурацию, выгораживая место – много места, целое пространство! – для Неё, Той Самой, Единственной.
«А что, собственно, изменилось? – трезво подумал я. – Разве вчера Тома услышала от тебя неправду? Да ты разве что в любви ей не признался! Впрочем, Мелкой и сказанного хватило для счастья. Просто копошится в тебе, недовольничает мужское эго… Верно? Ведь, получается, что не ты выбрал себе идеальную подругу, а подруга выбрала тебя! Давно выбрала, еще в ипостаси Гадкого Утенка… Это, что ли, вгоняет тебя в минор? Или что? Ах, ты не хочешь брать на себя ответственность за прелестное дитя…»
Я покосился на Тому, облизав ее взглядом от коленок до ушек.
«Ага, дитя… Такое дитё кому угодно голову вскружит! Медитеранская красотка, типа Моники Белуччи. Да куда той Монике… А потрясающую Томину чистоту в чем выразить и оценить? А то, как она послушна, и с радостью исполнит любое твое желание? Правда, Тома вознесла тебя на о-очень высокий пьедестал, и надо всегда соответствовать „неземному“ уровню…»
Мне сразу вспомнилось, как фройляйн Гессау-Эберлейн делилась, давно уже, своим самым первым впечатлением от встречи с Дюшей Соколовым. Она говорила смущенно, теребя пионерский галстук, то и дело опуская глаза, словно стыдясь темного пламени, что разгоралось в блеске взгляда: «Ты… Ты
