Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Я начал смешивать компоненты в ступке, которую прихватил с кухни.

— Пропорции — это главное, — шептал я, чувствуя себя алхимиком. — Чуть больше угля — и будет просто пшик. Чуть больше селитры — и рванет так, что останемся без бровей.

Николай смотрел завороженно.

— А это? — он указал на синие кристаллы купороса.

— А это драйвер видеокарты, — усмехнулся я. — Добавка для цвета. Медь.

Я разделил смесь на две кучки. В одну добавил медь, в другую — порошок стронция. Тщательно перемешал. Потом набил составом две бумажные гильзы, скрученные заранее.

— Теперь, Ваше Высочество, внимание, — я воткнул гильзы в снег. — Знаете, почему железо твердое, а огонь горячий?

— Атомы движутся?

— Да. Но еще у атомов есть… скажем так, электроны. Маленькие спутники, которые летают вокруг ядра. Когда мы их нагреваем, они возбуждаются. Прыгают выше головы. А когда падают обратно — отдают лишнюю энергию в виде света. И у каждого металла — свой цвет. Своя нота в этой песне.

Я достал огниво.

— Готовы увидеть, как поют атомы меди?

Чирк. Искра упала на фитиль первой гильзы.

Секунда тишины. Шипение.

А потом мир взорвался цветом.

Это было не то желтое, коптящее пламя свечи, к которому привык девятнадцатый век. Это был яростный, неестественно яркий, изумрудно-зеленый столб огня. Он бил вверх на полметра, разбрасывая искры, окрашивая снег вокруг в призрачные, мертвенные тона. Тени от деревьев стали резкими, черными и пугающими.

Николай отшатнулся, закрывая глаза рукой, но тут же распахнул их.

— Зеленый… — прошептал он. — Господи, он же зеленый! Как трава! Как изумруд!

Пламя гудело, пожирая смесь. Дым пах не гарью, а чем-то металлическим, острым.

— А теперь — стронций.

Я поджег вторую.

Парк залило кроваво-алым светом. Словно открылись врата в преисподнюю, но преисподняя эта была прекрасна. Красный огонь плясал, отражаясь в расширенных зрачках Великого Князя. Снег стал розовым, лицо Николая — багровым, словно он стоял у жерла вулкана.

— Это невозможно… — он подошел вплотную к огню, не чувствуя жара. — Огонь не бывает таким. Это… это чудо.

— Это химия, Николай Павлович. Просто соли металлов. Никаких чудес. Строгий расчет.

Он стоял, глядя на догорающие огни, как завороженный. Зеленый уже погас, оставив на снегу черную проплешину, красный догорал, плюясь последними искрами.

Когда темнота вернулась, она показалась в сто раз плотнее, чем раньше. Перед глазами плыли цветные пятна.

Мы молчали. Слышно было только, как ветер шумит в верхушках елей.

Николай повернулся ко мне. Его лицо больше не было лицом администратора. Это было лицо ребёнка, который впервые увидел салют. В его глазах плескался чистый, незамутненный восторг. Броня, которую он так старательно наращивал последние дни, треснула.

— Красиво… — выдохнул он. И голос его дрогнул. — Максим, это было невероятно красиво.

— Наука умеет быть красивой, Ваше Высочество. Система — это не только серые стены и ровные линии. Это еще и фейерверк. Хаос, который мы упорядочили, чтобы он радовал глаз.

Он вдруг рассмеялся. Счастливо, звонко.

— Ламздорф бы умер от разрыва сердца! Он сказал бы, что зеленый огонь — это от дьявола!

— А мы знаем, что это от меди, — подхватил я.

Он схватил меня за рукав. Жест, немыслимый для этикета.

— Ещё! Максим, мы можем сделать ещё? Синий? Фиолетовый? А если… если запустить это в небо? Чтобы весь Петербург увидел? Чтобы… чтобы брат увидел, когда вернется?

Я улыбнулся в темноте. Лёд тронулся. Я разбудил в нем не просто технократа. Я разбудил в нем творца.

— Синего пока нет, — честно сказал я. — Нужен хлорид. Но мы найдем. Мы сделаем ракету, Ваше Высочество. Настоящую. Которая уйдет в зенит и раскроется огненным цветком.

— Ракету… — повторил он, пробуя слово на вкус. — Баллистика. Химия. Геометрия. Всё вместе.

Он посмотрел на черные пятна на снегу.

— Ты прав, Максим. Порядок — это скучно. Если в нем нет места для… вот этого.

Он сжал мой локоть.

— Спасибо. Я задыхался там, в кабинете. А сейчас… словно вдохнул чистого воздуха. Хоть он и воняет как у Виллие в кабинете.

* * *

Мы шли обратно к дворцу молча, как два заговорщика, совершивших удачное преступление против скуки.

Уже у дверей черного хода он обернулся.

— Знаешь, — сказал он серьезно. — Когда я вырасту… у меня будут самые лучшие фейерверки в мире. И самые лучшие инженеры. Я никому не дам их в обиду. Ни Ламздорфу, ни черту.

Я поклонился.

— А я прослежу, чтобы порох был сухим, Ваше Высочество.

Он исчез в проеме двери. А я остался стоять, глядя на звезды.

.

* * *

Весть о предстоящем визите Императора Александра I обрушилась на Зимний дворец как ударная волна, превращая упорядоченный, хоть и суровый быт в управляемый хаос на грани нервного срыва.

В моем времени так выглядит офис в пятницу вечером, когда падает продакшен, а генеральный директор уже заходит в лифт. Здесь же паника имела привкус накрахмаленного сукна, воска и животного ужаса.

Генерал Ламздорф, и без того невыносимый в обычные дни, превратился в берсерка с эполетами. Он метался по коридорам, хлеща воздух перчаткой, и орал на всех, кто попадался на пути — от лакеев до адъютантов. Его лицо по цвету напоминало перезрелую сливу и, казалось, вот-вот лопнет от давления.

— Пыль! Я вижу пыль на карнизе! — ревел он, тыча пальцем в безупречно чистый угол. — Выпороть! Всех выпороть! Если Государь увидит хоть пылинку, я из вас самих ковры сделаю!

Слуги драили паркет до зеркального блеска, натирая его мастикой с таким усердием, словно хотели протереть дыру в преисподнюю. Бронзовые ручки сияли так, что больно было смотреть. Повара на кухне работали в три смены, и запах жареного мяса, ванили и паники пропитал даже подвальные этажи, смешиваясь с привычным мне запахом угля.

Я наблюдал за этим безумием из своего угла у камина, сохраняя спокойствие системного администратора, который знает: сервер, конечно, дымится, но бэкапы сделаны, а фаервол настроен. Мне было даже немного жаль Ламздорфа. Садист и тиран, он сам до дрожи боялся Александра Благословенного, человека-сфинкса, чей мягкий взгляд мог отправить в ссылку быстрее, чем приказ Тайной канцелярии.

Николай же трясся. Не от холода