Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

— камины жарили как в аду, — а от страха, который вбил в него воспитатель. Для него старший брат был не родственником, а карающим божеством, Зевсом-Громовержцем, способным одним движением брови низвергнуть в Тартар.

Настоящая катастрофа разразилась за два часа до прибытия кортежа.

Я был в гардеробной, проверяя тягу, когда туда влетел Николай. Он был уже в парадном мундире — белоснежном лосином колете с красным воротником. Но лицо его было белее мундира.

— Максим… — прошептал он одними губами. — Я погиб.

Он поднял левую руку.

На обшлаге рукава, на девственно-белом сукне, расплывалось жирное, чернильное пятно размером с пятак.

— Как⁈ — только и смог спросить я.

— Я… я хотел поправить перо на столе… А Ламздорф заорал в коридоре… Я дернулся…

В комнату заглянул камердинер, увидел пятно, охнул и сполз по стенке, крестясь. Запасного парадного мундира не было — он был в починке после неудачной примерки на прошлой неделе. Это был провал. За такой вид на смотре Ламздорф просто убил бы мальчика. А потом и себя.

— Воды! — пискнул камердинер. — Спирту!

— Отставить спирт, — рявкнул я, мгновенно переключаясь в режим «кризис-менеджмент». — Спирт только закрепит пигмент. Разводья будут.

Николай смотрел на меня глазами приговоренного к расстрелу.

— Что делать, Максим? Срезать? Зашить?

— Химия, Ваше Высочество. Органическая химия.

Я метнулся к двери.

— Ждите здесь. Никого не пускать. Дышите глубже.

Я летел на кухню, перепрыгивая через ступеньки, расталкивая лакеев с подносами. Мне нужна была кислота.

— Щавель есть⁈ — гаркнул я на толстую повариху, которая месила тесто. — Или ревень⁈

— Чего? — она вытаращила глаза. — Ревень для пирогов маринованный… В кадушке.

Я схватил миску, зачерпнул маринада — мутной жижи, в которой плавали стебли. Там была щавелевая кислота. Природный пятновыводитель.

— Лимон⁈

— У буфетчика…

Я выхватил половинку лимона прямо из рук ошалевшего буфетчика, нарезавшего его для чая.

Обратно я бежал, смешивая ингредиенты в чашке на ходу. Щавелевая кислота плюс лимонная кислота. Плюс теплая вода.

В гардеробной Николай стоял, не шевелясь, словно статуя. Камердинер тихо выл в углу.

— Руку, — скомандовал я.

Я намочил чистую тряпицу в своем «зелье» и осторожно коснулся края пятна.

— Сейчас будет магия, — пробормотал я. — Окисление и обесцвечивание.

Я начал промакивать пятно, двигаясь от краев к центру. Чернила, стойкие орешковые чернила 19 века, начали бледнеть. Они становились фиолетовыми, потом сизыми, а потом исчезали, словно втянутые в ткань.

— Оно уходит… — выдохнул Николай. — Максим, оно уходит!

— Терпение. Не тереть, а промакивать. Иначе ворс поднимем.

Пять минут работы. Лоб покрылся испариной. Если испорчу сукно — мне конец.

Последняя точка исчезла. На белом рукаве осталось лишь влажное пятно.

— Теперь сушим.

Я подвел его к камину, держа руку на безопасном расстоянии, и начал интенсивно махать полотенцем, нагоняя горячий воздух. Сукно высохло. Пятна не было. Вообще.

Николай смотрел на свой рукав так, словно я только что превратил воду в вино.

— Ты колдун, — прошептал он.

— Я просто учил химию в школе, Ваше Высочество. А теперь — марш в строй. Император не любит ждать.

* * *

Александр I вошел во дворец так, как входит хозяин мира, немного утомленный этим фактом. Величественно. Красиво. С той неуловимой, скользящей улыбкой, которая ничего не обещает, но заставляет всех вокруг чувствовать себя ничтожествами.

Я наблюдал из дальнего угла зала, стараясь слиться с мраморной плитой. Александр был высок, статен, с рыжеватыми бакенбардами и голубыми глазами, в которых странным образом сочеталась мягкость бабушки Екатерины Великой и ледяное безумие отца Павла. Гремучая смесь. Обаятельный хищник.

Ламздорф вытянулся во фрунт так, что, казалось, у него сейчас лопнут позвонки. Он представил воспитанников, и голос его дрожал от подобострастия:

— Ваши Императорские Высочества… Успехи в науках… Нравственное воспитание…

Николай стоял бледный, но прямой как струна. Подбородок вздернут, руки по швам. Идеальный солдатик. Только я видел, как мелко дрожат его пальцы.

Император обошел строй братьев. Михаилу, младшему, задал пару дежурных вопросов по географии столиц. Тот отбарабанил заученное.

Александр улыбнулся, потрепал младшего по щеке и повернулся к Николаю. Его взгляд изменился. Стал цепким.

Ламздорф затаил дыхание. Сейчас будет экзамен.

— Скажи-ка, брат, — произнес Император ленивым, обманчиво мягким голосом. — Генерал Ламздорф хвалит твои успехи в тактике. Давай проверим. Вот тебе задача: неприятель занял высоту, фланги уперты в болота, в лоб — три батареи, обходного пути нет, а у тебя всего один батальон и четыре орудия. Что будешь делать?

Ламздорф довольно прикрыл глаза. Я знал, о чем он думает. Он сам подсказал Императору этот вопрос. Это была ловушка. Стандартный прусский устав предполагал здесь самоубийственную фронтальную атаку «на штык» с криком «Ура!». Любой другой ответ считался трусостью.

В зале повисла тишина. Николай молчал. Его взгляд остекленел. Он завис. Процессор перегрелся.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «Ну же, Коля… Вспомни. Вспомни наш вечер со штуцером. Вспомни снеговиков. Лопата!»

Николай моргнул. Его взгляд на секунду метнулся в мою сторону — туда, где стоял я.

Он набрал воздуха в грудь.

— Я не буду атаковать в лоб, Ваше Величество, — отчеканил он. Голос дрогнул, но тут же окреп. В нем зазвенели те самые стальные нотки, которые мы ковали в мастерской. — Это приведет к напрасной гибели людей.

Ламздорф открыл рот. Глаза его полезли на лоб. Офицеры свиты переглянулись. Отказ от атаки?

— Ночью я выдвину саперов, — продолжал Николай, глядя прямо в глаза брату. — Прикажу рыть апроши и ложементы зигзагом, чтобы подойти на дистанцию картечного выстрела. Замаскирую свои четыре орудия в земляных укрытиях с бруствером. А пехоте прикажу вязать фашины из ивняка.

— Фашины? — переспросил Александр, и его дежурная улыбка сменилась искренним удивлением.

— Так точно. Чтобы пройти через болото. Пока артиллерия будет подавлять батареи из укрытия, я пущу егерей через топь по фашинам во фланг. Удар будет неожиданным. Лопата, Ваше Величество, сбережет солдат, а пушки сделают дело.

Тишина стала звенящей.

Ламздорф стоял пунцовый, хватая ртом воздух. Это был не его урок. Это была ересь. Но эта ересь звучала… умно.

Александр I молчал, разглядывая младшего брата так, словно впервые его видел. Потом он медленно кивнул.

— Фашины… Апроши… — задумчиво произнес он. — Кто тебя этому учил, Николай? Генерал Ламздорф?

Николай на секунду замешкался. Его взгляд снова —