Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Я наткнулся на полку с отчетами. Серые, невзрачные папки, перевязанные бечевкой. «Департамент мануфактур и внутренней торговли». Вот оно. Скучные, сухие отчеты, в которых прячется реальное положение дел в промышленности.

Я развязал папку. Пальцы дрожали.

«О пробах, учиненных господином Соболевским Петром Григорьевичем, касательно освещения газом, из дерева добываемым…»

Глаза побежали по строкам, написанным каллиграфическим почерком с «ятями».

«…лампа сия, термолампом именуемая, дает свет яркий, ровный, копоти не имущий. Газ по трубам медным пущен был… Светло яко днем… Доложено Государю…»

Я листал дальше. Резолюция чиновника: «Прожект интересен, но опасен по причине возможности взрыва и вони. К внедрению не рекомендовать, ибо свечи сальные надежнее и отечественному производителю прибыль дают».

Я тихо выругался.

Газовое освещение! У них была технология еще восемь лет назад! Соболевский — гений, отец порошковой металлургии, изобретатель «термолампа». И его похоронили под сукном, потому что «сальные свечи надежнее».

— Что там? — Николай подошел неслышно, заглядывая через плечо.

— Ваше Высочество, посмотрите, — я ткнул пальцем в пожелтевшую страницу. — У вас под ногами валяется золото, а вы ходите по грязи. Этот человек придумал, как осветить весь Петербург без единой свечи. Газом.

Николай пробежал глазами текст.

— Соболевский… Я слышал фамилию. Кажется, он сейчас где-то на Урале.

— Его надо вернуть, — прошептал я. — Немедленно. Но это потом.

Я схватил другой отчет. «О плавке стали в тиглях по методу господина Гунцмана». Английская технология.

«Опыты на Златоустовском заводе. Сталь выходит крепкая, узорчатая, но мастера секрет блюдут, а наши перенять не могут по причине пьянства и отсутствия должного надзора…»

Я захлопнул папку. Картина складывалась жуткая и величественная.

Россия начала ХIХ века — это не пустыня. Это склад с разобранными деталями от космического корабля, где туземцы используют обшивку, чтобы крыть сараи, а на микросхемах колят орехи.

Здесь есть всё. Химики, знающие про кислород и гальванику. Механики, видевшие машины Уатта. Металлурги, способные лить пушки. Но нет Системы. Нет связующего звена. Изобретения гниют в столах, гении спиваются в провинции, а Империя закупает иголки и сукно в Англии.

— Максим, — голос Николая вывел меня из транса. — Ты смотришь на эти бумаги так, как голодный смотрит на окорок.

— Потому что это и есть окорок, Ваше Высочество. Только вы этого не видите.

Я выпрямился, держа в руках отчет Соболевского.

— Смотрите. Ваша библиотека — это не кладбище книг. Это арсенал. Только оружие здесь ржавеет.

Я начал ходить вдоль полок, выдергивая тома.

— Василий Петров! 1802 год! Электрическая дуга! Вы понимаете, что это? Это сварка. Это прожекторы, которые могут ослепить врага ночью. Восемь лет прошло! Где это всё? Почему мы не варим металл?

Николай молчал, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Он видел перед собой не истопника. Он видел безумца, который вдруг начал говорить на языке богов.

— Потому что никому не нужно? — неуверенно предположил он.

— Потому что нет заказчика, — отрезал я. — Потому что Ламздорфу нужны солдаты, которые красиво маршируют, а не инженеры, которые варят мосты электричеством. Потому что чиновнику проще купить в Лондоне и получить откат, чем строить завод здесь.

Я положил книгу по электричеству поверх отчета о газе.

— Ваше Высочество, мне не нужно изобретать велосипед. Мне нужно просто собрать то, что уже изобретено, но брошено.

— И ты можешь… собрать?

— Я — нет. Я всего лишь, — я усмехнулся, — смотритель каминов. Но вы…

Я подошел к нему вплотную. В полумраке его юное лицо, подсвеченное снизу фонарем, казалось старше и жестче.

— Вы можете стать тем, кто даст команду. Кто соберет эти разрозненные детали в машину.

Николай взял со стола книгу Петрова. Погладил корешок.

— А если мы начнем с малого? — тихо спросил он. — Ты говорил про свет. Про газ. В Зимнем темно, Максим. Свечи коптят. Ламздорф вечно жалуется на расходы воска.

Он поднял на меня взгляд. В нем вспыхнул тот самый огонек, который я видел на снежном бастионе. Огонек конструктора.

— Если мы осветим хотя бы одно крыло… так, чтобы было «яко днем»…

— То Ламздорф заткнется, — закончил я мысль. — А Император увидит не игрушку, а чудо.

— Что для этого нужно?

Я снова открыл отчет Соболевского. В голове уже крутилась схема. Пиролиз древесины. Сухая перегонка. Березовых дров у нас — завались. Реторту можно сделать из старой пушки или тигля. Трубы… медные трубы есть в фонтанном хозяйстве.

— Металл, герметичность и наглость, — ответил я. — Много наглости, чтобы протащить трубы через дворцовые подвалы.

В коридоре послышались шаги. Тяжелые, гулкие. И голоса.

— … проверить восточное крыло, свет в окнах видели…

Стража.

Николай мгновенно задул фонарь. Темнота навалилась на нас плотным одеялом.

— Уходим, — едва слышно шепнул он. — Через служебный ход, за гобеленом.

Мы крались в темноте, я прижимал к груди украденную (временно позаимствованную, поправил я себя) книгу Петрова и отчет Соболевского. Сердце колотилось в ритме престо.

Когда мы добрались до спасительной кочегарки, я был мокрый от пота. Николай стоял у лаза, весь в пыли, но довольный до чертиков.

— Завтра, — сказал он. — Завтра мы начнем делать эту твою… термолампу. Я найду медь. А ты…

— А я нарисую схему, которая даст электричество, — кивнул я. — Спокойной ночи, ваше сиятельство.

Он исчез в темном проеме.

Я сел на угольную кучу, открыл книгу при свете печи.

В. В. Петров. «Известие о гальвани-вольтовских опытах». 1803 год.

Я провел грязным пальцем по строкам.

— Ну, здравствуй, Электричество, — прошептал я. — Давно не виделись. Добро пожаловать в девятнадцатый век. Мы тут решили немного ускорить историю.

В кармане у меня лежал огрызок карандаша и бумажка с планом газогенератора. В библиотеке я нашел не просто книги. Я нашел свою миссию. Я стану тем самым «заказчиком», которого так не хватало русской науке. Руками Великого Князя, разумеется.

* * *

Скука — это не отсутствие дела. Скука во дворце — это насилие ритуалом.

Я видел это по лицу Николая, когда пришел чистить камин в учебном классе. Он сидел за столом, прямой, как проглотивший шомпол, и слушал. Напротив него, раскачиваясь маятником в такт собственному бубнежу, стоял протоиерей. Толстый, благостный, пахнущий ладаном и вчерашней выпечкой.

— Ибо смирение есть добродетель, украшающая монарха паче короны… — тянул поп, закатывая