Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

— Левый фланг! — командовал Николай, глаза которого горели азартом боя. — Петька, лей!

Поваренок опрокинул ведро воды прямо на тот участок, где солдаты уже почти нащупали упор.

— Держись! — орал кто-то снизу.

— Куда прешь, осел⁈ На меня не падай!

Картина напоминала штурм горки тараканами в намыленной ванной. Гренадеры карабкались, матерились (шепотом, памятуя о зрителях), но скатывались вниз, сбивая друг друга как кегли в боулинге.

Ламздорф перестал ухмыляться. Его лицо начало приобретать цвет перезревшей сливы.

— Что вы возитесь как бабы на льду⁈ — заорал он. — Взять! Обойти с тыла!

Группа солдат бросилась в обход, к входу в крепость.

— Резерв! — крикнул я, забыв про конспирацию.

Николай кивнул.

Мы специально сузили вход так, что протиснуться там мог только один человек. Это был классический Фермопильский проход.

Первый солдат сунулся в проем и тут же получил в грудь «таран» — мы использовали тупую жердь, обитаю тряпками, чтобы выталкивать атакующих.

— У-ух! — крякнул он, вылетая обратно в сугроб.

— По ногам! — скомандовал Николай.

Мальчишки, вооруженные метлами, начали хлестать атакующих по ногам и лицам через бойницы. Березовая метла на морозе — оружие страшное. Она сечет кожу, лезет в глаза, дезориентирует.

Атака захлебнулась. Три дюжих мужика барахтались в узком проходе, мешая друг другу, получая тычки палками и удары ледяными комьями сверху.

Зрители уже не скрывали эмоций. Фрейлины визжали от восторга. Офицеры хохотали в голос, хлопая себя по бедрам.

— Ай да молодцы! — кричал седой полковник, вытирая слезы смеха. — Ай да суворовы! Матвей Иванович, да ваши гвардейцы их до вечера брать будут!

Ламздорф стоял, сжимая кулаки. Это был крах. Его авторитет, его «дисциплина» разбивались о ледяную стену, построенную подростком и истопником.

Солдаты предприняли третью попытку. Они соорудили «живую лестницу». Один встал на плечи другому.

— Готовим «сюрприз»! — шепнул я.

Этот трюк мы взяли из средневековых хроник. Только вместо кипящей смолы у нас была смесь снега и воды.

Когда голова верхнего солдата показалась над стеной, Николай лично опрокинул на него ушат снежной каши.

— Охладитесь, служивый!

Солдат, получив порцию ледяного душа за шиворот, взвыл белугой, потерял равновесие и рухнул вниз, повалив всю пирамиду. Куча-мала из стонущих, мокрых и злых мужиков в шинелях барахталась у основания стены под гомерический хохот толпы.

— Отставить! — рявкнул полковник, видя, что дело переходит в фарс. — Прекратить штурм!

Солдаты, отфыркиваясь и отряхиваясь, позорно отползли. Сержант выглядел так, будто съел лимон. Его только что побили дети.

Николай стоял на стене. Шапка набекрень, щеки пунцовые, дыхание сбито, но в глазах — триумф. Настоящий.

Ламздорф медленно подошел к стене. Он не смотрел на солдат. Он смотрел на Николая. В его взгляде была ненависть пополам со страхом. Он понял, что мальчик вырос. И что прут лозы больше не работает.

— Вы… — прохрипел он. — Вы…

— Крепость выдержала осаду, генерал, — громко, четко, на весь парк произнес Николай. — Инженерный расчет оказался верен. Потери противника условны, но убедительны. Разрешите гарнизону отдыхать?

Полковник подошел к Ламздорфу и положил руку ему на плечо.

— Пойдемте, Матвей Иванович. Это победа. Признайте. Мальчик показал характер. Император будет доволен.

Ламздорф дернул плечом, сбрасывая руку.

— Характер… — прошипел он. — Это не характер. Это… бунт.

Триумф — блюдо, которое во дворце принято подавать холодным, но съедать его нужно быстро, пока не отобрали.

Смех толпы, еще секунду назад звеневший колокольчиками в морозном воздухе, оборвался, словно кто-то перерезал аудиокабель. Ламздорф шагнул вперед. Он не выглядел побежденным. Он выглядел как человек, который только что наступил в дерьмо и теперь намерен заставить всех вокруг почувствовать этот запах.

Генерал медленно снял перчатку. Пальцы у него дрожали — не от холода, от бешенства, которое он с трудом загонял в рамки придворного этикета.

— Вы закончили, ваше высочество? — голос его был тихим, шершавым, как наждачная бумага нулевкой. — Или желаете еще покувыркаться в снегу на потеху кухаркам?

Николай стоял на вершине своего ледяного бастиона. Его грудь все еще ходила ходуном от азарта схватки, но улыбка уже сползала с лица, таяла, как снежинка на горячей ладони.

— Мы отразили штурм, генерал, — повторил он, но уже не так уверенно. — Гарнизон действовал согласно уставу…

— Уставу⁈ — взревел Ламздорф, и этот рев эхом отразился от дворцовых стен. — Какой, к дьяволу, устав дозволяет Великому Князю Российскому стоять в одной грязи с истопниками и поварятами⁈ Какой устав разрешает унижать гвардейцев⁈

Он ткнул пальцем в сторону гренадеров, которые уже начали строиться, виновато пряча глаза.

— Это не победа, Николай Павлович. Это балаган. Это мужицкая забава, достойная ярмарочного шута, а не Романова.

Слова падали тяжело, как булыжники. Били по самому больному — по гордости. По только что обретенному чувству собственной значимости.

Седой полковник попытался вмешаться:

— Помилуйте, Матвей Иванович, но ведь инженерное решение…

— Инженерное решение? — Ламздорф резко обернулся к нему, сверкнув глазами. — Рыть норы? Поливать стены водой? Это не инженерия, полковник. Это хитрость черни. Дворянин побеждает шпагой и доблестью, а не помоями за шиворот!

Я стоял в тени, сжимая в варежке черенок лопаты. Мне хотелось выйти и врезать этому старому индюку. Объяснить про асимметричную войну, про тактику, про то, что на войне все средства хороши. Но я не мог. Мой выход стал бы приговором для меня — и окончательным унижением для Николая.

Я смотрел на мальчика.

Он побледнел. Румянец исчез, оставив лицо белым, как мел. Губы сжались в тонкую нитку. Он понимал, что происходит. Его победу, его честную, умную победу обесценивали. Перемалывали в жерновах сословной спеси.

Ему говорили, что быть умным — стыдно.

— Спуститься, — приказал Ламздорф, указывая хлыстом на землю. — Немедленно.

Николай замер. На секунду мне показалось, что он откажется. Что сейчас случится бунт, и история пойдет по совсем другой колее. Он сжал кулаки. Взгляд его метнулся к солдатам, потом к парализованной свите, потом на меня.

Я едва заметно качнул головой. Не сейчас. Не здесь. Отступаем, чтобы перегруппироваться.

Николай медленно выдохнул. Плечи его, минуту назад расправленные крыльями победителя, опустились. Но не от слабости. Он словно надевал на себя тяжелый, невидимый панцирь.

Он молча спустился по ледяной аппарели. С каждым шагом его лицо становилось все