Пришелец в СССР - Дмитрий Сергеевич Самохин
Стоп! Я уже применяю сравнения, присущие новому миру. На моей родине ничего подобного традиции ставить на Новый год елки или какие другие деревья с украшениями, не было. Кажется, я начинаю немного обживаться. С одной стороны это хорошо. С другой стороны, я хочу найти способ вернуться. И если такой способ есть, то я обязательно им воспользуюсь.
Я принялся изучать выданные мне дела. В папке их оказалось три и стоило мне начать читать, как я понял, что мне сгрузили самый нафталин, который нашелся в конторе. Еще одно часто употребляемое словечко моего предшественника. Тень ехидно хихикнул и отступил куда-то в самую глубину сознания, откуда продолжал наблюдать за моими потугами вжиться в роль советского милиционера.
Друзья и коллеги увлеченно занимались своими делами. Киндеев листал толстую папку с желтыми листьями, время от времени что-то выписывал себе, затем бросал эту папку и хватал следующую. Саулов разбирал завалы бумаг на столе, изучая каждый листок и сортируя их на несколько стопок.
Я решил, что во всем разберусь сам. Спрашивать советов у товарищей нельзя, потому что вопросов у старшего лейтенанта милиции Валерия Ломанова быть не может, поскольку он сотрудник опытный, на каждом вопросе собаку съел, «если повар нам не врет», как поется в известной песне.
Я тяжело вздохнул и углубился в чтение, стараясь не отвлекаться на посторонние мысли.
Первое дело было об убийстве. В одной из коммунальных квартир Московского района на улице Варшавской был найден труп мужчины сорока восьми лет с колото-резаными ранами. Убитого звали Шведов Михаил Егорович. Трудился он на мясоперерабатывающем заводе имени С. М. Кирова в цеху косторезов.
Из рогов и копыт убитых животных в этом цеху изготавливались художественные изделия и сувениры для нужд населения: расчески для волос, спицы для вязания, сувенирные статуэтки, брелоки для ключей и множество всяких других изделий.
В комнате Шведова был учинен форменный беспорядок, возле батареи стояли четыре пустые бутылки из-под водки «Столичной», на столе стояла початая бутылка водки и один граненный стакан.
По всем данным осмотра выходило, что мужик пил один и гостей у него в доме не было. Но вот только кто-то убил его, не мог же мужик сам себя до полной смерти ножиком истыкать.
Орудие убийства, простой кухонный нож с пластиковой, чуть оплавленной ручкой, лежал на полу возле тела. Дактилоскопическая экспертиза показала отсутствие каких-либо отпечатков пальцев на ноже.
Но тут как раз все понятно, убийца просто стер с ножа все отпечатки, иначе хотя бы отпечатки хозяина остались.
Под кроватью убитого была найдена коробка с книжками и папками, в которых находились машинописные распечатки художественных произведений, среди которых были «Доктор Живаго» Б. Пастернака, «Гадкие лебеди» А. и Б. Стругацких и «Один день Ивана Денисовича» А. Солженицына.
Да если бы товарищ косторез и выжил после того как его так основательно порезали, то вполне мог загреметь на крытую за хранение запрещенной литературы.
«На крытую» — я зацепился за новое для себя слово, которое всплыло из памяти Тени. Так заключенные тюрьму называют с закрытыми на все замки камерами.
В деле так же находились протоколы допросов жильцов коммунальной квартиры, где проживал убитый Шведов. Три человека, две женщины предпенсионного возраста и молодой человек восемнадцати лет. В целом все показания были идентичными. Убитого Шведова соседи характеризовали, как положительного гражданина, тихого, незлобивого, отзывчивого, готового всегда прийти на помощь в трудную минуту. По словам соседей, убитый увлекался рыбалкой и велосипедом. Все выходные проводил где-то за городом, когда возвращался, то рассказывал, что катались по местам боевой славы с товарищами по мастерской.
То их к Лемболовским твердынями заносило, то они катались к деревне Большое Заречье, которую еще называли Русской Хатынью.
В общем, человек вел активный образ жизни. При этом очень любил свою работу, к которой как к работе не относился. Для него это была целая жизнь. Дома он тоже что-то постоянно мастерил, вытачивал, да раздаривал друзьям и соседям.
В протоколах даже значилось, что соседи показывали следователю подаренные сувениры из костей животных. Даже была приложена фотография — овальная брошь, внутри которой был вырезан олень, питающийся листьями неопознанного дерева.
Я несколько секунд рассматривал фотографию. Надо сказать, что никакой особой художественной ценности в этой броши не было. Можно было предположить, что Шведов применял свое мастерство в ювелирном искусстве, и на дому делал изделия из золота и серебра на продажу и за это его убили. Но никаких доказательств этой версии не было.
Из показаний соседей было ясно, что убитый любил выпить, но при этом в гости к нему никто не ходил. В день убийства у него тоже никого не было. По всему выходило, что-либо он сам себя истыкал до смерти, что совершенно невероятно, либо его убил человек-невидимка, что тоже никак не вязалось с реальностью.
В деле также был протокол допроса двух сослуживцев убитого — Игоря Петровича Боярова или Ивана Витальевича Бубнова. Оба косторезы, как и Шведов, и вот что удивительное, они давали нелестную характеристику своему коллеге: грубый, необязательный, себе на уме, единоличник, заботится только о собственной выработке и о своем кармане, на коллектив ему плевать. Какой-то двуликий идрис по показаниям выходил.
Еще в деле был протокол вскрытия тела, но тут ничего интересного, банальщина, не за что зацепиться. По всем показаниям убитый был здоров, как бык, и смерть не могла наступить по естественным причинам. В общем, дело нераскрыто, в нем еще копаться и копаться. Пока что ни одной зацепки, кроме запрещенной литературы, да только вряд ли его за чтение убили.
Я отложил дело Шведова в сторону и взялся за другое. Второе дело тоже было об убийстве. Но тут вроде все было попроще. Никаких тебе людей-невидимок и двуликих идрисов. В отдельной квартире на Московском проспекте был найден убитым профессор истории Яков Пульман. Об убийстве заявила его жена, которая вернулась поздно вечером в воскресенье с дачи и обнаружила тело. Обычно они ездили на дачу вместе, но в эти выходные профессор заявил, что ему надо поработать над новой статьей, которую он готовил для издания в следующем выпуске журнала «Вестник истории».
Пульман помимо научной деятельности, преподавал в Ленинградском университете имени А. А. Жданова на кафедре «Всеобщей истории».
При осмотре места преступления, было установлено, что Пульман перед убийством
