Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

Кулибин подбежал к столу, схватил чертеж и прижал его к груди.

— Цилиндр точить надо… Зеркало внутри… Уплотнения на штоке — кожаные манжеты, проваренные в воске… Манометр врезать? Нет, сорвет… Клапан сброса давления…

Он бормотал, уже не видя меня, уже находясь внутри этого цилиндра, борясь с потоками масла.

— Иван Петрович, — позвал я его тихо. — Вы сможете это рассчитать? Диаметр отверстий? Вязкость?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тот самый огонь, который сжигает города и строит цивилизации.

— Рассчитать? Нет. Теории движения жидкостей в таких условиях не существует. Тут чёрт ногу сломит. Но…

Он хищно улыбнулся.

— Мы это подберем! Опытным путем! Сделаем цилиндр, нальем масла, нагрузим прессом и будем сверлить дырки, пока оно не станет вязким, как патока! У нас есть время, пока сталь с Урала ползет! Мы сделаем этот тормоз, Егор Андреевич! И ваша пушка будет стоять при выстреле, как влитая! Как памятник!

Он схватил карандаш и начал яростно чертить поверх моей схемы клапаны и сальники. Я смотрел на него и улыбался.

Мы только что похоронили еще один кусок девятнадцатого века — жесткий лафет. И на его могиле, в луже масла и стружках, рождалась современная артиллерия.

* * *

Масло.

Оно было везде. На полу, на верстаке, на фартуке Федора Железнова, на моих сапогах и даже, кажется, на кончике носа ехидно улыбающегося Кулибина.

— Ну что, батенька, — проскрипел Иван Петрович, брезгливо переступая через радужную лужу, растекающуюся по каменным плитам мастерской. — Может, сургучом ее залепим? Или, как бочку, пенькой проконопатим? А то, гляжу я, ваш гидравлический тормоз больше похож на деревенский рукомойник. Течет из всех щелей, только успевай ведра подставлять.

Я скрипнул зубами, сдерживая ругательство. Ситуация была паршивая.

Мы бились над цилиндром откатника уже третий день. Казалось бы — труба. Просто стальная труба с идеально гладкими стенками внутри. Но именно это «просто» стало нашим персональным адом.

Федор, казалось бы, один из лучших кузнецов и механиков завода и тот, стоял у токарного станка, понурив голову. Его огромные руки бессильно висели вдоль тела. Он только что запорол третью заготовку.

— Не выходит, Егор Андреевич, — глухо сказал он, не глядя мне в глаза. — Резец дробит. Металл вязкий, станок старый, люфтит. Вроде пройдешь начисто, пальцем тронешь — гладко. А начнешь поршень гонять с маслом — оно свищет. Там же внутри… как стиральная доска. Волнами идет.

Я подошел к станку и заглянул внутрь злополучной трубы, зажатой в патроне. Даже при тусклом свете лампы были видны кольцевые риски. Мелкие, едва заметные глазу, но для гидравлики под давлением это были не царапины, а каньоны.

— Конечно, свищет, — констатировал я, проводя ногтем по внутренней поверхности. Ноготь отчетливо цеплялся за гребни металла. — Поршень с кожаной манжетой по такой поверхности работать не будет. За один выстрел кожу сжует в лохмотья, а масло превратится в эмульсию с металлической стружкой.

— Так других станков нет! — взорвался Федор, ударив кулаком по станине. — Мы тут стволы сверлим, а не зеркала для императрицы полируем! Нету такой точности в природе!

— Есть, Федя. Есть, — тихо сказал я, вытирая руки ветошью. — Только резцом ее не взять.

Кулибин хмыкнул, присаживаясь на высокий табурет.

— И чем же вы ее возьмете, полковник? Заговором? Или эфирных духов вызовете, чтобы они подсказали?

Я проигнорировал подначку. В моей голове всплыло слово, которое здесь, в 1811 году, звучало бы как заклинание некроманта. Хонингование.

Процесс, без которого невозможен ни один двигатель внутреннего сгорания. Метод получения идеальной геометрии и шероховатости. У нас не было хонинговальных головок с алмазными брусками. У нас не было станков с ЧПУ. Но у нас была физика. И у нас были руки.

— Федор, снимай резец, — скомандовал я, скидывая мундир и закатывая рукава рубахи. — И найди мне кусок дерева. Березу или бук, потверже. Цилиндрический, диаметром чуть меньше нашего канала.

— Деревяшку? — Железнов вытаращил глаза. — Вы, Егор Андреевич, шутите? Железо деревом точить?

— Не точить. Притирать. Тащи. И войлок. Толстый, плотный войлок. И — самое главное — наждачный порошок. Самый мелкий, какой найдешь. Просей его через шелковый платок, если придется. Мне нужна пыль, а не песок.

Мастера переглянулись. Кулибин перестал улыбаться и подался вперед, явно заинтересовавшись новой безумной идеей.

Пока Федор бегал за материалами, я быстро набросал эскиз на замасленном столе.

— Притир, Иван Петрович, — пояснил я механику. — Мы сделаем инструмент, который не режет металл, а слизывает его. Микрон за микроном.

Через десять минут мы превратили токарный станок в подобие пыточной машины.

Я взял принесенный березовый чурбан и выточил из него цилиндр. Затем распилил его вдоль ножовкой, но не до конца, чтобы он мог пружинить, расширяясь.

— Теперь войлок, — скомандовал я.

Мы обклеили деревянный «хон» полосками войлока. Получился мохнатый ершик, который входил в трубу с большим натягом.

— Смешивай, — кивнул я Федору на банку с маслом. — Сыпь наждак прямо в масло. Густо сыпь, чтобы сметана получилась.

Черная, жирная, абразивная жижа. Паста для притирки клапанов, только в промышленных масштабах.

— Смотрите внимательно, и ты, Федор, и вы, Иван Петрович. Это называется «выглаживание». Мы не будем пытаться срезать бугры резцом. Мы их сотрем.

Я обильно намазал войлочный притир черной пастой.

— Запускай! Обороты самые малые!

Федор открыл заслонку. Воздух пошел, станок натужно загудел, труба начала медленно вращаться.

Я вставил притир в отверстие. Раздался противный, скрежещущий звук — наждак вгрызся в металл.

— А теперь, — прокричал я сквозь шум станка, — следите за руками! Нельзя просто держать!

Я ухватился за деревянную рукоять притира обеими руками. И начал двигать его. Вперед-назад. Вперед-назад.

Внутрь — наружу. Внутрь — наружу.

Вращение детали и возвратно-поступательное движение инструмента.

— Сетка! — крикнул я, чувствуя, как вибрирует дерево в руках. — Мы должны нанести сетку! Если просто крутить — нарежем канавы! Если просто толкать — сделаем продольные царапины, по которым потечет масло! А так — мы срезаем верхушки гребней крест-накрест!

Пот заливал глаза уже через минуту. Это была адская работа. Притир закусывало, его пыталось вырвать из рук, провернуть. Мышцы спины и плеч горели огнем.

— Масла! — рявкнул я. — Федор, лей масло, не жалей!

Железнов, завороженно глядя на процесс, плеснул из кружки прямо в трубу. Скрежет сменился шипением. Из цилиндра потекла черная грязь — смесь отработанного масла, абразива и, самое главное, мельчайшей стальной пыли. Того металла, который мы снимали.

— Ещё! Шире шаг! — я работал всем корпусом, как гребец