Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— Тяжелый день? — тихо спросила она, касаясь моей щеки прохладной ладонью.

— Продуктивный, — улыбнулся я, перехватывая её руку и целуя ладонь. — Мы победили трубу, Маш. Она больше не течет.

— Это хорошо, — она не спрашивала деталей. Ей было важно другое. — Ты поужинаешь? Агафья пирог с капустой испекла.

— Позже, — я снова перевел взгляд на сына, который теперь пытался стянуть с меня часы. — Дайте мне пять минут. Просто посидеть вот так.

Я прижал Сашку к себе крепче.

Через год, может, чуть больше, сюда придет Наполеон. Великая Армия, собранная со всей Европы. Сотни тысяч штыков, тысячи орудий. Они придут, чтобы перекроить этот мир, чтобы установить свой порядок.

Придут ли они в Тулу? Вряд ли. Но волна докатится и сюда.

Если я не успею.

Если я не доделаю этот проклятый тормоз отката. Если Строганов не пришлет сталь. Если Кулибин ошибется в расчетах сверления поршня.

Нет.

Я почувствовал, как внутри поднимается холодная, злая решимость. Та самая, что заставляла меня точить металл деревяшкой.

Сашка завозился, устраиваясь поудобнее у меня на руках, и положил голову мне на плечо. Его дыхание щекотало шею. Это было самое мощное топливо в мире. Куда там пироксилину.

Я закрыл глаза, впитывая это тепло. Запоминая этот момент.

Мягкий свет лампы. Шорох платья Маши. Тяжесть сына на руках. Запах пирога из кухни.

Я буду драться за это. Зубами буду грызть землю, руками буду мять сталь, но я не дам никому разрушить этот маленький мир.

— Ну все, герой, — я мягко отстранил сына, который начал клевать носом. — Марш к маме. Папе надо поесть и… вернуться к своим железкам.

— Ты снова уйдешь? — в голосе Маши не было упрека, только грусть.

— Не сегодня, — я встал, передавая ей сонного Сашку. — Сегодня я буду спать дома. Но завтра… Завтра у нас с Иваном Петровичем бой с гидравликой. И я должен его выиграть.

Маша кивнула, прижимая сына к себе.

— Ты выиграешь, Егор. Я знаю. Ты всегда выигрываешь.

Она не знала, какой ценой. И слава богу.

Я смотрел, как она уносит сына в детскую. Мой тыл. Моя крепость.

Я посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали от напряжения после станка. Но теперь эта дрожь утихала.

Завтра я досверлю эти чертовы дырки в поршне. Завтра мы зальем масло. Завтра мы укротим энергию отката.

Ради того, чтобы Александр Егорович Воронцов мог шагать по своей земле, не боясь споткнуться о французское ядро.

Я глубоко вздохнул, вдыхая уютный домашний воздух, и направился на кухню. Война войной, а пирог Агафьи остывать не должен. Силы мне еще понадобятся. Ох как понадобятся.

* * *

Наконец-то.

Они прибыли тогда, когда я уже почти сгрыз остатки карандашей в своем кабинете и извел Ивана Дмитриевича нервным хождением из угла в угол.

Обоз.

Это даже обозом назвать было сложно. Скорее — военная операция по перемещению государственной казны.

Шесть повозок, окруженные двойным кольцом казаков. Лошади загнанные, в мыле и дорожной грязи, что налипла слоями, как годовые кольца на деревьях, рассказывая историю долгого пути через хребет, через тайгу, через весеннюю распутицу средней полосы. Услышав топот копыт и скрип немазаных осей во дворе завода, я вылетел на крыльцо раньше, чем дежурный офицер успел доложить о прибытии.

Следом за мной, громыхая сапогами, выбежал Кулибин. В одной жилетке, с лупой на лбу, он напоминал безумного гнома, почуявшего запах золота.

— Довезли? — хрипло спросил он, вглядываясь в пыльные силуэты всадников.

— Сейчас узнаем, Иван Петрович. Сейчас узнаем.

Глава 5

Мы спустились во двор. Казаки спешивались, хмуро оглядываясь по сторонам. Старший урядник, огромный детина с перевязанной грязной тряпицей головой, спрыгнул с передней телеги и, прихрамывая, подошел к нам.

— Егор Андреевич? — спросил он, щурясь от солнца.

— Я.

— Принимайте груз, барин. — Он сплюнул дорожную пыль. — Барон Строганов велел головой отвечать. Три засады по дороге. Двоих моих положили под Казанью. Но довезли.

У меня похолодело внутри. Три засады?

— Где она? — спросил я.

Урядник кивнул на центральную телегу. Она была особая — на рессорах, усиленная, с широкими колесами, чтобы не вязла.

Мы с Кулибиным подошли к ней, как к алтарю.

В ней лежал длинный, бесформенный кокон. Войлок. Толстый, серый, грубый войлок, перетянутый сыромятными ремнями. Сверху — промасленная дерюга. Выглядело это так, словно они везли мумию фараона, а не кусок железа.

— Разгружайте! — гаркнул я заводским. — Осторожно! Как хрусталь! Если уроните — лично расстреляю перед строем!

Рабочие, почуяв в моем голосе стальные нотки, засуетились. Подкатили кран-балку. Завели стропы.

Кокон был тяжелым. Пудов пять, не меньше. Когда его аккуратно опустили на козлы, подготовленные прямо посреди цеха, вокруг собралась тишина. Смолкли молоты в кузне, стихли разговоры. Все понимали: приехало что-то важное.

— Нож, — протянул руку Кулибин.

Федор подал ему остро заточенный сапожный нож.

Старик резал ремни с хирургической точностью. Слой за слоем. Сначала дерюга, пахнущая дегтем. Потом грубый внешний войлок, пропитанный дорожной пылью. Потом чистый, мягкий белый войлок. И, наконец, промасленная ветошь.

Когда упал последний лоскут, я невольно задержал дыхание.

Она лежала перед нами. Темно-серая, матовая, шершавая от литейной корки, но с каким-то внутренним, хищным блеском.

Заготовка ствола.

Цилиндрическая болванка длиной почти в два метра. Толстая в казенной части, сужающаяся к дулу. Она была еще грубой, необработанной, но в ней уже чувствовалась порода. Это был не пористый чугун, не мягкая бронза. Это была сталь. Та самая, тигельная, рожденная в муках и долгих переписках.

Кулибин медленно обошел вокруг козел. Он не касался металла руками. Он смотрел. Он искал трещины. Те самые предательские волосяные линии, которые убили первую партию.

— На вид чистая, — пробормотал он, склоняясь почти вплотную. — Усадочных раковин нет. Поверхность ровная… Строгановские мастера не зря хлеб едят. Опоку грели на совесть, остывала долго.

— Вид обманчив, Иван Петрович, — сказал я, чувствуя, как дрожат колени от напряжения. — Что внутри? Каверна? Пузырь? Мы не увидим глазами.

— Глазами — нет, — согласился механик.

Он полез в карман жилетки и достал оттуда маленький, изящный молоточек с длинной ручкой. Серебряный. Или посеребренный — я не знал точно, но этот инструмент он берег пуще глаза.

— Ну, голубушка, — прошептал Кулибин, занося руку. — Поговори со мной. Не соври.

В цеху стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха под потолком. Захар, стоявший у дверей, даже дышать перестал.

Иван Петрович ударил.

Легко. Почти нежно. По самой толстой части, там, где должен быть казенник.

Дзи-и-и-и-инь…

Звук поплыл по цеху.

Это был не стук.