Против ненависти - Каролин Эмке

отличаться от католиков, а последователи махаяны – от сторонников тхеравады. Это совершенно законно. Однако все эти установления и порядки со временем становятся весьма спорными и хрупкими как внутри сообщества, так и в рамках каждого нового поколения гораздо в большей степени, чем хотелось бы признаваться. Но прежде всего эти сообщества потенциально открыты для тех, кто хочет к ним принадлежать. Изобретенные ими традиции и законы позволяют и войти, и выйти из такого сообщества и перейти в другое. И различия между ними не порождают автоматически права и возможность насилия[69].

Меня интересуют истории, когда люди придумывают социальные, культурные, физические коды, которые, как представляется, характеризуют демократическое государство, нацию, социальный порядок, но одновременно объявляют отдельных индивидуумов или целые группы «чужими» или враждебными и исключают их из правового сообщества. Меня интересуют динамика радикализации мировоззрений или идеологий, наблюдаемая в настоящее время, повторяющиеся мотивы и понятия, с помощью которых социальные движения или политические деятели пытаются обосновать свои все более фанатичные позиции (а иногда и насилие). Меня беспокоят стратегии построения «настоящей» нации, культуры, сообщества и «ненастоящих» других, которых можно обесценивать, на которых можно нападать.

«Различие постепенно деградирует и приводит к неравенству, точно так же одинаковость – к идентичности, – пишет Цветан Тодоров в „Завоевании Америки“, – вот два великих фактора, которые неизбежно определяют пространство отношений с Другим»[70].

Тодоров очень точно описывает этот процесс – как развиваются визуальные, религиозные, сексуальные, культурные различия между людьми или группами. Ведь из различий происходит социальное или правовое неравенство. Как получается, что те, кто хоть сколько-нибудь отличается от большинства с его нормой, воспринимаются не просто как «другие», но как «неправильные» и тем самым объявляются вне правового поля. Как в обществе все могут быть одинаковыми, и тогда это считается всеобщей идентичностью, а все остальное исключается и отвергается.

Откуда в наше время берутся представления о случайных или врожденных различиях, с которыми якобы могут быть связаны социальное признание или даже человеческие и гражданские права? Что происходит, когда социальные движения или политические сообщества хотят установить критерии для равного обращения в демократическом государстве, однако этим критериям соответствует лишь определенный сегмент общества – люди с определенным телом, определенным вероисповеданием, определенной сексуальностью или манерой речи. И насколько этот набор «определенных» критериев решает, кому будут предоставлены полные права человека или гражданина, а кем можно пренебречь, обращаться как с животным, изгонять или убивать?

Проиллюстрируем это на нереальных, абсурдных примерах. Предположим, в Германии право выражать свое мнение было бы предоставлено только левшам, или только люди с абсолютным слухом могли бы учиться на столяров, или если бы только женщины были допущены в суд в качестве свидетельниц, если бы в государственных школах действовали только еврейские праздники, если бы только гомосексуальные пары могли усыновлять детей, если бы людей с заиканием не пускали в общественные бассейны, если бы фанатам футбольного клуба «Шальке» запретили собираться вместе, если бы на службу в полицию принимали только с размером обуви больше 45-го – тогда бы в каждом отдельном случае существовали выдуманные коды, на основании которых принимали бы решения о социальном признании, правах на свободу и доступе к общественным благам и положению. Тогда, при тех или иных критериях принадлежности или доступа, не имели бы значения ни профессиональные способности, навыки, да и вообще, не имело бы никакого значения право человека жить свободной жизнью и самому решать, как жить.

Многие из распространенных видов дискриминации и отчуждения не менее глупы и абсурдны, чем те, что мы привели выше. Предания о них (или законы, в которых они записаны) столь же древние, как история о «шибболете», тут у каждого общества свой «шибболет», к ним привыкли, в них никто не сомневается. Нормы включения и исключения из общества настолько стары, что ушли глубоко в общественное подсознание, их уже и замечать-то перестали. Но в последнее время появились и новые требования провести «разделительную черту»: отделить «местных» от «чужих», «правильные» семьи от «неправильных», «настоящих» женщин от «ненастоящих», «аутентичных европейцев» от «неаутентичных европейцев», «настоящих британцев» от «фальшивых британцев», «нас» от «других», впрочем, и это не такие уж новые явления, просто, видимо, именно в последнее время их стали слишком громко артикулировать в общественном пространстве[71].

Стоит посмотреть на эти современные механизмы включения или исключения: с какими легендами, какими лозунгами людей сортируют и оценивают. Кому позволено, а кому нет, кто включен, а кто исключен, кому дана власть, кому – бессилие, кому положены права человека, а у кого отняты, – ведь все это кто-то подготавливает, разрабатывает, обосновывает, озвучивает, для всего этого придумывают жесты и законы, административные предписания или эстетические положения, фильмы и картины. Одних конкретных лиц объявляют принимаемыми, своими, ценными, а других – неполноценными, чужими и враждебными… В настоящее время некоторые политические движения любят утверждать, что они самобытны, однородны, изначальны (то есть естественны) или чисты. Будь то нация или регион, наделенный особой властью, религиозное сообщество, обеспеченное повышенной легитимностью, или народ, претендующий на исключительные права, – по крайней мере один из элементов – однородность, изначальность или чистота, – безусловно, фигурирует в самоописании этого «мы» (будь то «аутентичные» британцы, которые хотят оградить себя от восточноевропейских мигрантов, или сторонники PEGIDA, которые хотят защитить «чистую» Западную Европу от мусульман). Часто фигурируют все три категории. Их можно найти в самых разных движениях или сообществах, и они указывают на нелиберальный потенциал политики идентичности. Сепаратистские движения, националистические партии или псевдорелигиозные фундаменталисты могут серьезно отличаться друг от друга в своем политическом самоопределении или амбициях, они могут также отстаивать различные стратегии действий (или насилия), но все они эксплуатируют одно и то же представление об однородном, первоначальном или чистом сообществе.

Однородный

Задолго до того, как язык препарирует и упорядочивает мир, человеческий дух создает себе систему ценностей.

Алейда Ассман. Ähnlichkeit als Performanz

Почти все национально-консервативные или право-популистские партии, которые добились успеха в Европе на местных или общенациональных выборах, – Партия свободы в Нидерландах (2012,10,1 %), Национальный фронт во Франции (2012, 13,6 %), Австрийская партия свободы (2013, 20,5 %), Фидес в Венгрии (2014, 44,9 % – сформировали правительство), Партия независимости Соединенного Королевства в Великобритании (2015, 12,6 %), Шведские демократы (2015, 12,9 %), партия Истинные финны в Финляндии (2015,17,7 % – вошли в правительство), Датская народная партия (2015, 21,2 % – вошли в правительство), Швейцарская народная партия (2015,29,4 % – вошли в правительство) и партия «Право и справедливость» в Польше (2015, 37,6 % – сформировали правительство) – выдвигают лозунг о культурно или религиозно однородной