Немцы после войны: Как Западной Германии удалось преодолеть нацизм - Николай Власов
В марте 1947 г. рурские шахтеры объявили двухдневную стачку. Одним из главных их требований было улучшение продовольственного снабжения. В ответ оккупационные власти запретили протестные мероприятия. В Брауншвейге британских военнослужащих пытались забросать камнями; камни летели в автомобили и окна зданий, занятых оккупационной администрацией. В Вуппертале англичане, чтобы справиться с волнениями, вывели на улицу танки. Чем ниже падал уровень обеспечения самым необходимым, тем сильнее росли враждебность к оккупационным державам и размах протестных выступлений. Дело доходило до того, что люди, сотрудничавшие с победителями (к примеру, выдававшие им нацистских преступников), становились объектами ненависти, обвинений в коллаборационизме и травли со стороны своих сограждан – и такое случалось и впоследствии, в начале 1950-х.
Особенно тревожной выглядела ситуация с молодыми немцами. Виктор Голланч писал осенью 1946 г. из британской оккупационной зоны:
Настроение молодежи варьируется в диапазоне от растерянности, все еще сочетающейся у меньшинства с дружественным отношением к британцам, до горечи, цинизма и растущей враждебности к нам и нашим действиям. Настроение (пока) не пронацистское: скорее речь идет о нигилистическом презрении к нынешней власти и любой власти вообще… Они спрашивают, подразумевает ли демократия голодный паек, изгнание людей из домов и конфискацию их мебели, уничтожение верфей, закрытие заводов, лишение работы десятков тысяч человек. Я спрашиваю их о Нюрнберге и в лучшем случае слышу ответ: да, они там виновны, но и союзники не лучше: посмотрите на беженцев, больных, умирающих от голода, ограбленных; таких не тысячи, а миллионы. Многие открыто смеются над Нюрнбергом. Я не встретил ни одного человека, который отрицал бы вину нацистов; однако лишь немногие считали ее чем-то особенным, отличным от того, что делают все политики[81].
Британский публицист приходил к неутешительному выводу: битва за умы и сердца молодежи практически проиграна. В это же время одна американская журналистка так описывала настроения немецкой молодежи:
Нас уже однажды обманули. Если эта демократия, о которой мы так много слышим, и правда стоящая вещь, если она даст нам работу, еду, комфортное жилье, а главное безопасность, то мы ее поддержим. Но пока что мы подождем и посмотрим[82].
Если в январе 1946 г., по данным опросов, 15 процентов западных немцев пессимистически взирали на перспективы сотрудничества с победителями, то к весне 1947 г. этот показатель вырос до 70 процентов. Одновременно западные немцы без энтузиазма оценивали собственное будущее: в 1946 г. 40 процентов опрошенных заявляли, что возрождение экономики идет медленнее ожидаемого; сроки полного восстановления оценивали в среднем в три-четыре десятилетия.
Данные американских опросов также фиксировали рост ресентимента. Доля тех, кто считал нацизм «хорошей, но плохо реализованной идеей», выросла за период оккупации с 48 до 55 процентов, доля осуждавших антигитлеровский заговор 20 июля 1944 г. – с 11 до 24 процентов. Доля осуждавших нацизм как таковой по итогам голодной зимы сократилась с 40 до 30 процентов. Бытие определяло сознание: при выборе между свободой и экономической стабильностью первую выбирали 25 процентов опрошенных, вторую – 60 процентов. Иного в голодное время сложно было ожидать.
Идея демократии стремительно теряла привлекательность в глазах немцев. Само слово постепенно становилось ругательным. Издатель одного из журналов описывал в 1946 г. свои впечатления от поездок по стране и разговоров с людьми:
Для них демократия равна поражению, голоду, бедности, коррупции, бюрократии. Если в купе поезда нет стекол, если туалет забит, если поезд опаздывает, они говорят: посмотрите, вот демократия. Новый приказ военной администрации, сокращение рациона, регистрационная форма, удостоверение личности – все это в их глазах неотъемлемые черты демократии. Они все время занимаются историческими сравнениями. В старое время, говорят они, в старое время поездки были совсем другими; это было чудесное время; а теперь мы ездим демократически. Они оценивают политические процессы не с высоты птичьего полета, не через призму красивой теории, а в соответствии с фактами собственной повседневности. Когда им говорят, что они живут при демократии, они отвечают: голод, нехватка жиров, бюрократия, коррупция – это демократия. По всей стране, на всех станциях и в поездах одни и те же разговоры, одни и те же фразы: теперь у нас демократия, и потому мы сдохнем от голода[83].
Многих вообще перестала интересовать тема нацистских преступлений. И недавние противники нацизма, и недавние партайгеноссе оказались в одинаковых условиях – часто они совместно воровали уголь и стояли в очередях в надежде отоварить продовольственные карточки. Это создавало у многих ощущение общности судьбы, примиряло недавних противников. Более того, стремление победителей найти и наказать всех преступников вскоре стало вызывать раздражение не только у тех, кому действительно было чего опасаться, но и у людей с незапятнанной биографией. Такое же раздражение зачастую вызывали попытки начать дискуссию о войне и ответственности. Для тех, кто действовал в этом направлении, был придуман презрительный термин «покаянные немцы» (Sühnedeutsche). «Усталость и летаргия охватили широкие слои демократической общественности, – писал Уолтер Дорн летом 1946 г. – Исключительно распространена склонность забывать безрадостное прошлое, которая превращается порой в заговор молчания. Даже там, где есть антинацистские группы, можно слышать мнение, что следует повесить главных виновников, а всех остальных оставить в покое»[84]. «Тот, кто называет немцев соучастниками массовых преступлений, должен рассчитывать на то, что его никто не услышит», – утверждал в 1947 г. историк-медиевист Герд Телленбах[85].
И все же дискуссия началась. В том числе и потому, что представители германской общественной и культурной элиты возвращались из эмиграции – как внешней, так и внутренней. Они были готовы участвовать в преодолении коричневого прошлого и строить новую Германию. Проблема заключалась в том, что их было сравнительно немного и далеко не все соотечественники оказались готовы к ним прислушиваться.
Осенью 1945 г. в немецком обществе вспыхнул ожесточенный спор вокруг знаменитого писателя Томаса Манна, эмигрировавшего в 1930-е гг. в США. На открытое письмо с призывом вернуться и помочь в возрождении страны Манн откликнулся посланием «Почему я не возвращаюсь в Германию». В нем автор заявил, что верит в благополучное будущее страны, но в то же время сделал ряд весьма резких высказываний, фактически заклеймив
