Немцы после войны: Как Западной Германии удалось преодолеть нацизм - Николай Власов
Голланч не только описывал, но и фотографировал увиденное, чтобы предъявить жуткие свидетельства британской общественности.
Недоедание, холод, плохие жилищные условия привели к всплеску заболеваний и смертности. В замерзавших и голодавших городах особенно быстро распространялись туберкулез и тиф. Заболеваемость туберкулезом в британской и американской зонах оккупации уже в 1946 г. втрое превысила уровень 1938 г. И это только по официальным данным: очевидно, что в переполненных беженцами городах массовая диагностика была крайне несовершенной. В Дюссельдорфе осенью 1946 г. насчитывалось 13 000 человек, проходивших лечение ввиду голодного отека, и это была лишь вершина айсберга, поскольку многие попросту не попадали в поле зрения медиков. В Гамбурге число прямых и косвенных жертв голода и холода зимой 1946–1947 гг. превысило 20 000 человек. Выше всего шансы погибнуть были у тех, кто не имел доступа к черному рынку. К примеру, в психиатрической лечебнице Дюссельдорфа в 1947 г. из 700 пациентов скончалось около 160. Уровень младенческой смертности в британской зоне превысил 10 процентов. Многие женщины предпочитали делать аборты – в Гамбурге, писал британский журналист, «доктора живут за счет абортов»[65]. Весной 1947 г. глава оккупационной администрации Шлезвиг-Гольштейна заявил, что половина населения земли уверенно движется навстречу голодной смерти.
Ухудшала ситуацию и нехватка рабочих мест. Как уже говорилось, многие предприятия были закрыты или работали не на полную мощность. И даже если фабрике разрешали работать, это далеко не всегда означало избавление от всех трудностей. Хозяйственные цепочки оказались разрушены, и возникали огромные проблемы с получением сырья, необходимых компонентов, сбытом продукции. В 1946 г. британские власти выдали заводу «Фольксваген» в Вольфсбурге заказ на несколько тысяч автомобилей для нужд оккупационной администрации, но выполнить его оказалось невозможно, пока сами же британцы не обеспечили выделение необходимого сырья. Во многих случаях и рабочие предпочитали не стоять у станков, а с мешком за плечами отправиться за картошкой.
Трудности с работой усугубляли проблему «возвратившихся» – немецких военнопленных, которые постепенно прибывали в родные города. Многие не могли найти свой дом, свою семью, не могли найти самих себя в мирной жизни. Война и плен сами по себе приводили к тяжелым душевным травмам. Интегрироваться в послевоенную жизнь становилось еще одной непростой задачей, с которой справлялись далеко не все. Нередко мужчина, привыкший считаться главой семьи и основным добытчиком, превращался в обузу для своих близких. Вот типичное письмо читательницы в женский журнал:
После почти пяти лет плена мой муж вернулся домой. Первые три-четыре недели мы были очень счастливы. Но теперь мы постоянно ссоримся. Причина – он все время командует и всем недоволен. Он заявляет, что я сильно изменилась и перестала быть настоящей женщиной. Когда мы поженились, мне было 23, сейчас мне 31. Из восьми лет шесть я провела в одиночестве и заботилась о себе сама. Вообще-то я рассчитывала, что он будет теперь мне помогать. Но он требует, чтобы я делала все по хозяйству (у нас двое прелестных детей), а сам сидит в углу, читает газеты, ругается и командует[66].
Как это обычно бывает, значительная часть вернувшихся домой солдат страдала от посттравматического расстройства; итогом стал всплеск насилия по отношению к женам и детям, что привело к большой волне разводов (их уровень вернулся к довоенным показателям только в начале 1950-х).
Западные державы освободили основную массу пленных к концу 1946 г.; в лагерях оставались эсэсовцы, старшие офицеры и генералы вермахта и те, кого подозревали в совершении военных преступлений. Но, кроме бывших солдат, были еще и эвакуированные из разбомбленных городов и беженцы с востока. Они годами жили в бараках, подвалах и временных лагерях. По подсчетам оккупационных властей, в 1947 г. около 4 млн эвакуированных не могли вернуться в места своего постоянного проживания. Большие лагеря для беженцев продолжали существовать и в 1950-е.
Военные потери и пребывание множества мужчин в плену породили в послевоенной Западной Германии сильный гендерный дисбаланс. Немецкое общество стало во многом «обществом женщин»: их здесь оказалось на 7 млн больше, чем мужчин. Особенно серьезным был дисбаланс среди молодежи: в 1946 г. в возрастной категории 20–25 лет на 100 мужчин приходилось 160 женщин. Четверть всех детей в Западной Германии росли без отцов; примерно четверть миллиона были круглыми сиротами. Это способствовало разрушению традиционной патриархальной модели семьи. Немецкие подростки в 1945 г. пережили двойное разочарование: в режиме и в собственных отцах; оба оказались слабыми, неспособными защитить их. Более того, в послевоенном хаосе многим подросткам пришлось взять на себя функции взрослых – кормильцев семьи.
Это вызывало конфликт поколений: между отцами, вернувшимися с войны и стремившимися вернуть себе контроль над семьей путем эрзац-войны против собственных детей, и детьми, многие из которых росли без отцов и были склонны считать старшее поколение неудачниками. В послевоенных реалиях отец, привыкший быть главой семьи и авторитетом, часто оказывался обузой, человеческой развалиной с травмированной психикой, не находившей себе места в мирной жизни. А его дети в это время торговали сигаретами на черном рынке или выпрашивали у крестьян картошку, чтобы прокормить себя и родителей. Немецкий модельер Вольфганг Йооп много лет спустя вспоминал в интервью: его отец вернулся из плена, когда ему было восемь лет. Для мальчика это был совершенно чужой человек, который почему-то требовал повиновения. Когда Вольфганг наотрез отказался слушаться, отец сначала избил его, а затем разрыдался от бессилия. Он так и не смог найти общий язык с сыном.
Стоит отметить, что дети в силу возраста часто легче воспринимали происходящее, чем взрослые. Они играли среди руин, в том числе с брошенным оружием, наслаждались обретенной свободой от мелочного контроля со стороны родителей. «Нужду того времени я, будучи ребенком, почти не ощущала, – вспоминала впоследствии одна из тех, чье детство пришлось на послевоенные годы. – То, что хлеб точно взвешивался, меня веселило, и даже голод не портил настроение. Я радовалась, что вокруг так много детей, и наши дни были заполнены чудесными играми. Странно, но я не помню, чтобы мы хоть раз играли в войну – я знала, насколько это серьезно, и
