Немцы после войны: Как Западной Германии удалось преодолеть нацизм - Николай Власов
Понимая, что без бартера многим горожанам просто не выжить, оккупационные власти разрешили создавать официальные обменные рынки. Здесь можно было легально продать и обменять вещи, однако уровень цен устанавливался властями. Поэтому обменные рынки не составили конкуренции черному рынку, с которым, по некоторым данным, так или иначе контактировала половина немцев.
Широко распространились спекуляция и контрабанда. Процветало воровство; если красть друг у друга все еще считалось зазорным, то имущество, не принадлежавшее конкретному человеку, рассматривалось как ничье. К примеру, многие немцы не видели ничего плохого в том, чтобы остановить поезд или машину с углем и растащить значительную часть груза. Опять же, часто всем вышеперечисленным занимались дети и подростки – в них вряд ли решились бы стрелять, и даже в случае поимки им не грозило строгое наказание.
Было очевидно, что подобного рода самообеспечением немцы занимались не от хорошей жизни – для многих это было критической необходимостью. 31 декабря 1946 г. кёльнский архиепископ Йозеф Фрингс в своей проповеди публично заявил, что седьмая заповедь («не укради») не действует, когда речь идет о спасении жизни и здоровья. Проповедь вызвала сильное недовольство британских оккупационных властей, но приобрела огромную популярность в Германии. Появился даже глагол «фрингзить» (fringsen), которым обозначали кражу жизненно необходимых вещей.
С осени до весны к голоду добавлялся холод. Еще в конце 1945 г. житель Гамбурга писал своему другу:
Хуже всего холод; он путает мысли, и письмо с хорошим началом заканчивается ничем. Мне трудно, да и не нужно описывать, как мы страдали от холода с ноября… Большинство людей ходит вокруг с распухшими пальцами и открытыми ранами, и это парализует любую деятельность… Наш день начинается в половине шестого утра, когда нас будят соседи, которым не надо вставать так рано, но они какого-то черта это делают. С восьми до трех я мучаюсь на службе – раньше трех транспорт не ходит – и к этому моменту замерзаю настолько, что едва могу ходить, тем более что мой обед состоит из двух сухарей… Моя жена утром дает уроки, около полудня она выходит на час, чтобы получить еду в суповой кухне, от которой мы зависим, потому что у нас нет ни газа, ни электричества, ни утвари для готовки; так тратятся самые важные продуктовые карточки… Около трех часов она разогревает еду на маленькой плитке, так что в комнате становится чуть теплее. После еды я немного работаю или колю дрова. Между пятью и шестью я пытаюсь заснуть, чтобы закончить день и возместить нехватку калорий. Потом у нас бывает нечто напоминающее чай с небольшой закуской, и если к нам не приходят гости, мы сидим друг напротив друга и работаем при свете 15-ваттной лампочки… Часто я сижу до часа, закутавшись в одеяла, и затем забираюсь в промерзшую кровать. Для человека, привыкшего ходить взад-вперед во время умственной работы, эти одеяла представляют неприятную проблему[60].
Следующей зимой стало только хуже.
В дефиците были не только продовольствие и уголь, но и промышленные товары. Многие предметы повседневного обихода не производились или выпускались в явно недостаточном количестве. Оккупационные власти пытались смягчить проблему, вводя специальные талоны на жизненно необходимые товары (обувь, детские пеленки и тому подобное). Однако количество талонов оставалось значительно ниже потребностей, и даже если счастливчику удавалось заветную карточку получить, для того чтобы отовариться, ему приходилось отправляться в долгое путешествие. Поэтому все равно людям порой приходилось прибегать к воровству «ничейного» имущества: так, приметой времени стало выкручивание лампочек в общественных местах.
Виктор Голланч описывал свои впечатления от посещения шахтерского городка в Руре:
В двух крошечных комнатушках жили отец, мать, младенец, выглядевший так, словно он уже не жилец, и еще трое детей. У двух детей обуви не было; у третьего – пара домашних тапок, позаимствованных у дедушки. Что касается постельного белья, то имелись только три одеяла на всех – ничего больше. У шахтера были деньги, но не было талонов, и он отчаянно, но безуспешно пытался их раздобыть. Надо пояснить, что вы не можете просто пойти в магазин и купить ботинки или почти любой другой предмет личного или домашнего обихода – сперва вам надо получить талон. Для этого нужно доказывать потребность в товаре, обычно безрезультатно. Если же вам все же посчастливилось получить талон, то надо идти от магазина к магазину – иногда из одного города в другой – чтобы отоварить его[61].
Молодые матери, покидая родильные дома, заворачивали младенцев в тряпки – обзавестись пеленками было невозможно. В крупных городах у половины школьников не было обуви; часто им приходилось посещать занятия по очереди, надевая одну и ту же пару. При этом имевшаяся обувь в большинстве случаев могла лишь формально считаться таковой. «Куски грязных лохмотьев; тонкая лента скрепляет коллекцию дыр; полностью оторвавшиеся подошвы», – описывал увиденное британский журналист[62]. Хуже всего приходилось беженцам, часто не имевшим ничего, кроме того, что было на них надето.
В начале 1947 г. в Берлине прошла выставка, девизом которой могла бы стать русская поговорка «Голь на выдумки хитра». На ней, к примеру, демонстрировали, как заменить спираль накаливания в электрической лампочке – в условиях, когда раздобыть новую лампочку было почти нереально. Столь же нереально было достать велосипедные шины, поэтому многие просто обклеивали обод колеса кусочками резины. Из солдатских касок делали кастрюли, из парашютов шили одежду. Большую популярность приобрел приборчик под названием «маленький Густав» – он отматывал назад электрические счетчики.
По-прежнему напряженной оставалась ситуация с жильем. Люди ютились в полуразрушенных домах, временных бараках, хозяйственных постройках, кое-как приспособленных для проживания. Миллионы человек пытались найти близких или вернуться домой. Виктор Голланч оставил красочные описания жилищных условий, увиденных в британской зоне оккупации осенью 1946 г.
Подвал, засыпанный обломками разрушенных домов. Одно маленькое оконце для дневного света и воздуха. На столе керосиновая лампа с открытым огнем. Стоит одна кровать размером с мою домашнюю, где спят муж с женой. Есть нечто вроде дивана, где лежит сын – инвалид войны, ему 20 с чем-то. На полу, на неописуемо грязном «матрасе», набитом вываливающимися из него опилками, лежит дочь. Она выглядит на 50, но подозреваю, что ей около 25[63].
Вниз по длинной темной лестнице, дальше по погруженному во мрак туннелю, где мужчина 79 лет жил в дыре,
